Корейская литература складывалась из взаимодействия местной фольклорной и китайской культурной традиций. В Средние века она была двуязычной. Корейцы заимствовали китайскую иероглифическую письменность, которая дала возможность записать родную речь способом «и́ду»; это своеобразная система записи корейских слов и окончаний с помощью китайских иероглифов. Литература на родном языке, записанная на иду, находила опору в буддизме, который имел развитую традицию устной проповеди и стремился популяризировать свои догматы на языке, понятном народу. Буддизм был признан официальной религией. Но существовала корейская литература и на ханмуне — кореизированном стиле китайского языка. Ее официально поддерживала молодая корейская государственность.
В начале II тыс. корейская литература на ханмуне оттеснила литературу на иду. Многое из ранней корейской литературы не дошло до нас, потому что было отвергнуто официальной конфуцианской наукой позднего времени. Поэтому картину литературы приходится восстанавливать по отдельным фрагментам.
Известно, что в других литературах Восточной Азии поэзия развилась раньше, чем проза. Возможно, так было и в Корее. Однако самые ранние корейские памятники, датировка которых не вызывает сомнений, прозаические. По-видимому, это были исторические сочинения. По свидетельству историографа XII в. Ким Бусика, в Пэкче в 372 г. была составлена «Соги» («Записи»), в Когуре в 372 г. — «Юги» («Дополнения»), а в Силла в 545 г. — «Кукса» («История государства»). Эти памятники погибли; не дошли до нас и более поздние сочинения, сохранились только их названия.
То, что в XI—XII вв. мы встречаемся с уже вполне сложившейся корейской исторической литературой, позволяет предположить существование в Корее в I тыс. исторической прозы на ханмуне, давшей, в частности, образцы биографического жанра. Это подтверждают названия не дошедших до нас сочинений Ким Дэмуна «Косынджон» («Биография высших наставников»), «Керим чапчон» («Разнообразные биографии из Керима»), Чхве Чхивона «Сансаджон» («Биография министров и монахов»).
О ранней прозе на иду мы почти ничего не знаем. Известно, что Соль Чхон (VII в.) переводил конфуцианские классические книги. Однако его произведения на иду погибли.
До наших дней сохранились официальные надписи на камнях. Одна установлена в 414 г. и посвящена государю Когуре Квангэтхо-вану, в другой (рубеж IV—V вв.) описываются деяния Модуру, правителя Северного Пуё. Описание деяний государя и переработка фольклорных преданий в этих надписях даны в стиле конфуцианской историографической традиции, которая, очевидно, утвердилась в то время. Можно предположить, что она была свойственна и ранним историческим сочинениям.
Дошел до нас выбитый на камне в IX в. текст торжественной клятвы перед небом. Двое людей дают обет соблюдать конфуцианский принцип преданности правителю и добродетельно вести себя в век спокойствия и в век смуты. Сохранились и несколько буддийских эпиграфических надписей на камнях, храмовых колоколах, статуях будд, стелах (самые ранние датируются серединой V в.). Они кратки и содержат преимущественно деловые сообщения.
Таким образом, первые произведения, которые дошли до нас, — это эпиграфические памятники, по типу близкие к китайской биографии из официальных династийных историй. В этих надписях уже в середине I тыс. формируется нормативный характер образа человека. Конфуцианская мысль делила людей на условные типы в соответствии с теми или иными обязанностями, которые они выполняли по отношению к другим как члены семьи, общества, государства. Историки включали в биографию человека только то, что определяло его как представителя определенного типа: как государя, чиновника, преданного сына, преданную жену и т. д. В тех случаях, когда конфуцианская традиция использовала местные фольклорные источники, она не только делила их сведения на «достоверные» и «пустые», но и подвергала соответствующей рационалистической обработке.
В VII—IX вв., благодаря широким контактам с Китаем и даже с Индией, позиции буддизма особенно усиливаются, в Корее рождается собственная комментаторская буддийская традиция, а затем появляется и богатая философская литература.
Многие корейские монахи совершали паломничество в буддийские монастыри в Китае, а некоторые — и в Индию. Имя одного из них — Хечхо (VII в.) — осталось в истории не только как имя проповедника буддизма, но и как автора сочинения «Хождение в пять индийских княжеств». К сожалению, этот труд не сохранился; благодаря находкам в Дуньхуане он известен лишь в сокращенной переработке китайского автора начала IX в.
По-видимому, буддисты постоянно должны были обращаться к местному фольклору. Эта тенденция хорошо прослеживается на дошедших до нас корейских памятниках XI—XII вв. Любопытно, что следы обращения к корейскому фольклору встречаются и в сохранившихся более ранних памятниках китайского буддизма. Например, в китайском сочинении «Фа юань чжу линь» («Лес жемчужин из сада дхармы», 668 г.) в качестве иллюстрации буддийского тезиса о вере в карму и судьбу приведена корейская легенда об основателе государства — Пуё.
К сожалению, до нас не дошли тексты буддийских проповедей. Между тем, как свидетельствует японский монах-путешественник Эннин (IX в.), проповедь по сутрам в те времена шла по-корейски.
Ранняя корейская поэзия развивалась и на корейском языке, и на ханмуне. Поэзия на корейском языке представлена текстами двадцати пяти сохранившихся произведений, именуемых хянга, или санве-норэ («песни родной стороны»). Они дошли до нас в двух относительно поздних памятниках — «Житии Кюнё» (XI в.) и «Самгук юса» («Забытые деяния Трех царств») Ирёна (XIII в.).
В «Житие Кюнё» включены одиннадцать хянга, написанных на буддийские сюжеты известным деятелем корейского буддизма Кюнё (917—973). Они были созданы для того, чтобы во время обряда скандирования сутры китайский текст заменялся корейскими стихами. В «Житии...» цитируется предисловие, которое написал Кюнё к своим хянга. В нем прямо говорится о том, что автор хочет использовать народную поэтическую форму хянга для распространения среди мирян идей буддизма.
В «Забытые деяния Трех царств» помещены четырнадцать хянга различного характера. Среди них есть произведения фольклорного типа, как, например, «Песня Чхоёна», «Песня о цветах», «Песня Содона». Вкрапленные в повествования о поисках жены или борьбе за нее с чуждыми человеку силами, они, по-видимому, были неотторжимой частью этих раннеэпических повествований, в которых проза чередовалась со стихами.
Уже в более поздний период существования хянга развилась светская поэзия на корейском языке, несколько образцов которой уцелело. Это — «Песня о хваране Чукчи», «Песня о хваране Кипха», «Песня о кедре». Они, видимо, являются творчеством индивидуальных авторов. В сохранившихся произведениях светской поэзии немалую роль играет китайская поэтическая образность. Вот, например, хянга из биографии наставника юношей — ученого хваране Чукчи, которую сочинил один из его учеников:
Горестью томлюсь о былой весне.
Плачу и скорблю, разлучен с тобой.
Облик твой, являвший мне красоту,
Временем безжалостно искажен.
Если б хоть на миг былое вернуть,
Встретиться, как в прежние времена!
О хваран! Стезю навсегда избрал
Разум мой, тоскующий о тебе, —
Такова ль она, что заснуть смогу
В переулке, где разрослась полынь?
(Перевод Е. Витковского)
Поэтический образ «полынного переулка», встречающийся в стихах китайских поэтов IX—XII вв., символизирует бедное жилье ученого, находящегося не у дел. В хянга о буддийском монахе Чхундаме появляется образ вечнозеленого кипариса. Он олицетворяет благородного мужа, который остается нравственно чистым, несгибаемым в век смуты. А хянга «Успокаиваю народ» целиком построена на использовании изречений китайского философа Мэн-цзы (IV—III вв. до н. э.).
По-видимому, хянга иногда пелись, а иногда (в буддийском ритуале) скандировались или читались. Как и в последующей поэзии на корейском языке, рифма в них, как правило, отсутствует. О поэтической организации хянга вообще известно очень мало. Поздние хянга обычно состоят из трех строф. Этот тип поэтических произведений оказал большое влияние на последующую поэзию.
В государстве Объединенное Силла (VII—X вв.) развивалась также и поэзия на ханмуне, этому способствовало влияние блестящих китайских поэтов эпохи Тан. Правители Силла, объединившие три корейских государства не без помощи Китая, чтобы не выглядеть варварами в глазах могущественного соседа, культивировали поэзию на ханмуне. Свидетельством может быть пятисловная «Тхэпхёнса» («Ода великому спокойствию», 650 г.), посланная государыней Силла Чиндок танскому императору Гао-цзуну. Корейский двор направлял многих молодых людей учиться в Китай, откуда они возвращались подготовленными к государственной службе на китайский манер, с познаниями в китайской литературе и философии. Появляются крупные поэты, сочинявшие на ханмуне стихи, но время сохранило нам лишь немногие имена и произведения.
Наиболее полно представлено творчество поэта IX в. Чхве Чхивона (857 — ок. 915), который долгое время жил и учился в Китае. Там он сдал экзамен на чин, находился на государственной службе и начал свою литературную деятельность. На родину Чхве Чхивон возвратился, когда государство Силла уже теряло свое могущество: в стране начались междоусобицы. Чхве Чхивон оставил службу и удалился в буддийский монастырь в горах Каясан (ныне провинция Кенсан).
Чхве Чхивон овладел формой китайского стиха, усвоил мотивы и образы китайской поэзии. Например, по мотивам Ли Бо «Думы тихой ночью» им написано стихотворение «Осенней ночью в дождь». Известны его семисловные четверостишия цзюэцзюй — кор. чхольгу — о корейских танцах и масках. Они содержат единственное сохранившееся с тех времен описание народных представлений. Смуты и усобицы в стране волнуют поэта, он описывает бедствия народа и мечтает о справедливых правителях, которые заботятся о землепашцах:
На закате стою, читаю стихи,
конца размышленьям нет.
Взглядом одним охватить могу
реки и горный хребет.
В заботах о нуждах народа покой
чиновник забыл давно.
Достоянье отшельника-рыбака —
ветер и лунный свет.
(Перевод В. Швыряева)
Чхве Чхивон создал также первые образцы пейзажной лирики в Корее. Его творчество в значительной мере определило дальнейшее развитие корейской поэзии на ханмуне.
В X в. в Корее было создано централизованное феодальное государство Корё, поддерживавшее тесные узы с китайской империей Сун. Это укрепило позиции литературы на ханмуне. Из произведений XI—XII вв. долгое время был известен лишь один памятник прозы — «Исторические записи о Трех государствах» (1145) Ким Бусике, а в XX в. было обнаружено упоминавшееся выше в другой связи житие буддийского монаха X в. Кюнё — патриарха ведущей буддийской школы в Корее, составленное Хённён Джоном в 1075 г.
«Житие Кюнё» относится к типу «полных» житий, рассказывающих о жизни подвижника от рождения и до его смерти. Житие этого типа дробно, здесь подвижник выступает как слуга государя, здесь говорится о заслугах подвижника перед учением и т. д. Оно официально и торжественно. Эпизоды комические, развлекательные здесь не предусмотрены. Житие создает величественный, монументальный образ подвижника, человека идеального, таким он предстает сразу же и не изменяется до конца.
«Житие Кюнё» разделено на десять глав, что дает четкую тематическую сетку, каждая ячейка которой заполнена сюжетными эпизодами или бессюжетным материалом, расположенным в хронологической последовательности. «Житие Кюнё» свидетельствует о незаурядном литературном мастерстве его автора, а также о высоком уровне корейской прозы XI в.
«Житие...» Хённён Джона не было единственным буддийским жизнеописанием, созданным в этот период. Сам Хённён Джон в тексте «Жития...» упоминает о существовании более ранней версии жития Кюнё, составленного неким Кан Юхёном на основании дворцовых записей. Существовали и другие жития, продолжавшие линию, начатую в Корее Ким Дэмуном в «Биографиях высших наставников».
Развивается и линия официальной историографии. В Корее существует официальное «бюро истории», а при нем — должность «надзирателя по составлению истории государства» (камсу кукса). Самое значительное произведение официальной историографии было создано видным сановником, занимавшим эту должность в первой половине XII в., Ким Бусиком.
Его произведение написано по китайскому канону этого жанра, по образцу «Исторических записок» Сыма Цяня. Он называет свою книгу, так же как Сыма Цянь, «Саги» (кит. — «Шицзи»), т. е. «Исторические записки». Ким Бусик следует Сыма Цяню в названии разделов книги. Главное же сходство заключается в том, что Ким Бусик написал не историю одной династии, а всеобщую историю корейских государств до середины X в.
«Самгук саги» («Исторические записи Трех государств», 1145) состоят из четырех разделов: летописей Силла (12 глав), Когурё (10 глав) и Пэкче (6 глав); хронологических таблиц; трактатов, посвященных поминаниям, жертвоприношениям, музыке, колесницам, одежде, зданиям, географии, должностям и чинам; биографий (10 глав). В конце каждой главы автор обычно высказывает свое собственное отношение к описанным событиям.
Наиболее интересны в литературном плане летописи и биографии, ибо в этих разделах окончательно сформировался нормативный образ человека, который прошел через всю средневековую корейскую литературу.
Герой этого памятника — правитель (ван) — изображен в семейной и государственной сфере. Исторические сочинения выработали определенный идеал вана — образцового правителя. Печать необыкновенности лежит на всех поступках государя, начиная с его рождения. Так, например, описывая обстоятельства рождения государя Силла — Тхархэ, Ким Бусик использует легенду о чудесном яйце, рожденном государыней Тапхан. Это яйцо было спрятано в ящик, брошено в море и приплыло к берегам Силла, из него и вышел чудесный мальчик. Будущего вана воспитывает простая женщина. Он обладает яркой внешностью, а «мудростью и знаниями превосходит остальных людей». Автор не случайно помещает своего героя сначала в обычную обстановку: тем нагляднее можно показать его высокое предназначение, благодаря которому он счастливо минует неблагоприятные обстоятельства и становится государем.
Правитель должен придерживаться принципов, указанных еще Мэн-цзы: «Сокровищами князей являются только три [вещи]: земля, народ и [мудрое] управление страной». В соответствии с этим у Ким Бусика даны два типа правителей — «достойные» и «недостойные». В царствование «достойного» государя благоприятны ветры и дожди, годы изобильны, поэтому народ имеет достаток в еде, спокойствие царит в окраинных пределах, а в городах веселье, и когда вассал говорит: «Все это достигнуто благодаря вашим совершенным добродетелям», — ван отвечает: «Все это благодаря вашим усилиям в оказании помощи в правлении, а какие я могу иметь добродетели?»
Идеальный государь заботится о народе, как, например, один из древних государей Юри-ван: «Весной, в одиннадцатом месяце, во время путешествия по стране, ван, встретив старую женщину, которая была при смерти от голода и холода, сказал: „Оттого что я, ничтожный человек, занимаю государево место и не могу заботиться о народе, старики и дети доведены до таких бедствий. Все это моя вина“. И, сняв одежду, он укрыл ее и затем поднес ей еду и приказал найти в этой местности всех одиноких, вдов, сирот, бездетных стариков и больных, которые не могли прокормить себя, и выдать им пропитание». Государь «недостойный» не заботится о делах правления, поэтому в государстве начинаются стихийные бедствия, голод и разорение земледельцев, вспыхивают мятежи, портятся нравы. В изображении подданных государя также выработан определенный канон: их основное достоинство — сохранять при любых обстоятельствах верность и служить интересам государства. Проявления верности вассала могут быть различными, но чаще всего удельный вассал в сочинении Ким Бусика совершает ратный подвиг, побеждает врага не только отвагой, воинским умением, но и смекалкой, хитростью. Встречается и другой образ вассала — это мудрый советник, который, несмотря на грозящую ему немилость вана, предостерегает правителя от опрометчивых, неразумных поступков (например, Соль Чхон). Если героический тип навеян народным творчеством, то образ мудрого советника подсказан конфуцианскими представлениями о верном подданном. От конфуцианства идет и нравоучительная тенденция в исторических хрониках, осмысление общественного бытия человека, назначения его в государстве.
Из прозы на корейском языке, записанной способом иду и относящейся к XI—XII вв., сохранились три эпиграфические буддийские надписи, из которых две (1010 и 1085) — краткие надписи делового характера, а третья (1031) представляет собой довольно большой текст, содержащий описательные элементы. Это запись о постройке пятиэтажной пагоды монастыря Чондоса (провинция Кёнсан) в честь долголетнего благополучия страны и ее правителя.
Несмотря на то что буддийский характер надписи не вызывает сомнений, описание благоденствия дано в стиле конфуцианской традиции: мудрому правлению государя содействуют его вассалы, народ наслаждается мирным трудом, бедствия не посещают страну, урожайные годы следуют один за другим, в государстве царит мир и покой. Все это, а также рационалистический подход к излагаемому материалу очень близки стилю «Исторических записей».
Поэзия на ханмуне X—XII вв. представлена несколькими поэтами — это Пак Иннян, Чхве Сыно, Чон Джисан. О них мы можем судить лишь по косвенным данным — большая часть их стихов утеряна, а биографические сведения крайне скудны.
Замечательным поэтом был Чон Джисан (ум. в 1135), предвосхитивший даосские настроения в корейской поэзии, которыми так богата лирика XII—XIV вв. Ему принадлежат стихи, проникнутые умиротворенной созерцательностью, воспевающие отшельничество («Древняя дорога пустынна»), непритязательные радости, застолье, вино («Захмелев, мечтаю о Цзяннани»), а также стихотворения о разлуке «Тэдонган» («Река Тэдон») и др.
Больше стихотворений сохранилось, пожалуй, от Ким Бусика, который был не только историографом, но и тонким лириком. Ким Бусик — один из предшественников конфуцианского направления XII—XIV вв., сильно повлиявшего на всю последующую корейскую поэзию, вплоть до XIX в. Поэзия X—XII вв. на корейском языке почти не сохранилась. Дошло лишь одно стихотворение на иду, написанное в форме хянга («Скорблю о двух военачальниках»), воспевающее двух верных вассалов, которые в бою спасли жизнь Ван Гону — основателю династии Корё. Создателем этого произведения считают государя Йеджона (1106—1122), которому, как свидетельствует один из памятников XV в., принадлежала еще одна песня — «Кукушка».
В XIII в., в период ослабления централизованной власти и монгольского вторжения в Корею, происходит существенный перелом настроений в корейском обществе. Многие образованные люди разочаровываются в конфуцианских идеалах, связанных с сильной государственностью, и приходят на позиции даосизма, бросают чиновничью карьеру, бегут от общества к природе. Возникает почва для расцвета пейзажной поэзии на ханмуне. Так рождается целое поэтическое направление «литература бамбуковых рощ», названное так в подражание китайской литературной группе III в. «Семь мудрых мужей из бамбуковой рощи». В Корее появляется несколько поэтических обществ такой ориентации, наиболее значительным из которых было «Семеро мудрых из страны к востоку от моря». В него входили Лим Чхун, О. Седжэ и другие поэты того времени. Самым крупным представителем этого направления считается Ли Инно. Его произведение «Долина журавлей в горах Чирисан», написанное по мотивам «Персикового источника» Тао Юань-мина, является программным для «литературы бамбуковых рощ». Ли Инно отвергает мир бедствий и смут и ищет некую обетованную землю, где жизнь людей гармонична и спокойна.
В это же время развивается в поэзии и другое направление, отразившее более активное отношение к жизни, которое можно назвать обличительным. Оно отправлялось от упомянутых выше конфуцианских представлений о необходимости соответствия государя, равно как и любого человека своему назначению.
Критикуя плохое правление и лихоимцев-чиновников, поэты нередко противопоставляли современному им обществу некий «золотой век», когда первые правители — основатели корейских государств — вершили мудро государственные дела в соответствии с «принципами управления», выдвинутыми древними; поэтому не было смут, чиновники исполняли свои обязанности как должно, а народ трудился и благоденствовал. Эти поиски в литературе этического и политического идеала, обращенные, как и во всяком средневековом обществе, к прошлому, привели поэзию к изображению жизни народа, поскольку его бедствия воспринимались как неизбежное следствие дурного правления.
Крупной фигурой этого направления был Ли Гюбо (1169—1241), с молодых лет прослывший одним из самых талантливых поэтов своего времени. В поэме «Тонмён-ван» он обращается к корейской древности, пытаясь там найти идеал правителя, а в «Стихах на историческую тему, воспевающих годы правления Тянь-бао» (43 стихотворения), утверждает, что плачевное положение дел в отечестве — результат несоответствия политики двора принципам управления государством, завещанным древними мудрецами. При этом поэт рисует картину народных бедствий, что придает стихам большую обличительную силу. Многие из них посвящены бедам крестьянской жизни. Те, кто кормится крестьянским трудом, бесстыдно богатеют, думая лишь о собственном благе: они не уважают крестьянский труд, которым держится государство. Лишения и невзгоды — удел беззащитных («Жалобы вдовы»). Нравы в государстве таковы, что нарушаются самые священные связи между людьми: мать бросает свое дитя («Ребенок, брошенный на дороге»).
Творчество Ли Гюбо отличается разнообразием тематики. Поэт пишет о набегах монголов и разорении страны («В шестой день девятой луны»). Значительную часть его поэтического наследия составляют пейзажные стихи, а также стихи, воспевающие вино и любовь — Ли Гюбо был одним из первых в Корее авторов любовных юэфу («Песня о сорванном цветке»).
По-видимому, в поэзии в этот период наблюдается определенное оживление самобытной традиции. Ее приверженцы записывают произведения на корейском языке, стремясь уберечь их от забвения. Но, к сожалению, их сохранилось до наших дней очень мало, около шестидесяти названий, текстов же не более двадцати.
Корейская поэзия на родном языке периода Корё, которую в последнее время называют каё (песни), обладала большим жанровым разнообразием. Среди каё встречаются краткие, в несколько строк, а также трехстрофные, по структуре и объему сходные с десятистрочным хянга (самыми длинными из хянга), многострофные и не разделенные на строфы, насчитывающие до сорока строк и более.
Каё, в отличие от хянга, представлены светскими произведениями. Среди каё, разнообразных по форме и тематике, можно назвать, например, «Песню Чон Гваджона», которая приписывается автору XII в. Чон Со. В ней опальный поэт говорит о неизменной преданности своему государю; о верности государю поется и в «Чонсокка» («Песня о резце и камне»). Критика в каё ведется под тем же углом, что и в стихах на ханмуне и в исторических сочинениях; например, в «Удэху» («Бык громко ревет») поэт критикует Конминвана, который забросил дела правления в трудное для государства время. Среди сохранившихся образцов поэзии на корейском языке немало любовных стихов: среди них произведения грустные, например «Согён пёльгок» («Столичные напевы») — песня девушки, прощающейся с любимым, и жизнерадостные, например «Манчхончхун» («Весна во дворце»), «Санхваджом» («Пельменная»). Лирические каё по художественной форме и поэтическим приемам близки народной песне.
Хянга и каё свидетельствуют о сильной, самобытной поэтической традиции корейской литературы, которая крепла и развивалась, опираясь на фольклор и обогащаясь благодаря взаимодействию с китайской поэзией.
В XII—XIV вв. развивается новый вид корейской прозы на ханмуне — произведения малых форм — пхэсоль (ср. кит. — байшо). Авторами многих из них были известные поэты: Ли Инно, Ли Гюбо, Чхве Джа (1118—1260). Их сочинения — это собрание повествовательных миниатюр, неозаглавленных и не отделенных друг от друга. Обычно сборники пхэсоль значительны по объему: они включают в себя до десяти, а иногда и более книг (квонов). По содержанию они разнообразны: заметки этнографического характера, эпизоды из жизни известных полководцев, поэтов и живописцев, рассказы о том, как было сочинено то или иное стихотворение, описания природы, забавные случаи. Любая миниатюра законченна и самостоятельна.
Литература пхэсоль отражает общую тенденцию эпохи — наметившееся в XII—XIV вв. стремление пересмотреть с даосских позиций известный конфуцианский взгляд на человека, ибо официальная, государственная его деятельность здесь не занимает писателя. Человек в пхэсоль нередко изображается как участник необычного приключения либо в тот момент, когда он, любуясь красотами природы, слагает стихи. Тем не менее герой остается историческим лицом, а образ его по-прежнему идеален. Впервые объектом изображения в художественной прозе становится пейзаж. Внимание литературы привлекает пока что «идеальная», условно красивая природа. Но такой пейзаж локализован географически и статичен.
Появление литературы пхэсоль говорит о развитии элемента описания, а также о пробуждении интереса к острому, занимательному сюжету — художественная проза отделяется тем самым от исторического сочинения. Вместе с тем происходит определенное проникновение художественного начала в историческую прозу XII—XIV вв.: широкое распространение в ней получают «неофициальные истории» — яса (кит. — еши), — особый вид исторических сочинений, обычно составлявшихся частными лицами.
Самым заметным памятником этого типа является уже упомянутое в другой связи сочинение «Самгук юса» (1285), написанное буддийским наставником Ирёном. Он поставил перед собой задачу собрать и записать все то, что не вошло в исторические сочинения прошлого, в первую очередь — «Самгук саги» Ким Бусика. Он использует восходящие к фольклору легенды и предания об основателях государств и о рождении ванов, о постройке городов и храмов, эпизоды, сопутствовавшие созданию поэтических произведений, странные происшествия и т. д.. Ирён тщательно собирает и записывает образцы художественного творчества корейского народа, которые он заимствует из «Древних сочинений» и, очевидно, из устного творчества.
В сочинении Ирёна, наряду с нормативным образом человека, подсказанным конфуцианскими представлениями о должном, создан другой, в котором отразился особый тип отношения к миру. В нем слились буддийское и даосское понимание человека как независимой от общества сущности, неподвластной миру социальных связей с его обычными нормами. Эти представления вошли в литературу, по-видимому, в связи с переломом настроений в корейском обществе XII—XIII вв., выразившемся в общем увлечении даосизмом. Внимание литературы XII—XIII вв. к человеку, выпавшему из официальных взаимоотношений, неподконтрольному властям, и обращение к забавному, неожиданному открывали большие возможности в плане дальнейшего развития литературы к сюжетности.
Несмотря на различный характер «Самгук саги» и «Самгук юса», принцип изображения человека не изменился. Человек в «Юса» — по-прежнему историческое или псевдоисторическое лицо (исторически локализованы и самые фантастические истории). Образ человека идеален: он вырастает либо из конфуцианских воззрений на личность и на ее место в сфере государственных и семейных отношений (ср., например, истории о верноподданном Ким Джесане или о преданной дочери, которая продала себя в рабство для того, чтобы прокормить слепую мать), либо из даосско-буддийских представлении о личности, неподвластной миру социальных отношений. Изображение людей и событий однопланово. Внутренний мир человека не занимал литературу того времени.
В произведениях Ирёна видны первые попытки обрисовать внешность человека. Каждая черта его персонажа символична, значима и ассоциируется с тем или иным известным обликом; например, синонимом высокого роста стал рост иньского Тянь-и, царственный лик будущего правителя сравнивается с «драконоподобным ликом ханьского Гао-цзу», брови — с «восьмеркой бровей танского Гао». Сочетания этих «примет» заменяли в литературе того времени портрет. Тот же прием применяется при нравственной характеристике. Достаточно сказать, что такой-то похож на Цзе и Чжоу, и читателю должно быть ясно, что речь идет о дурном правителе. В дальнейшем такой прием сравнения прочно входит в корейскую литературу.
Первый период истории корейской литературы заканчивается с появлением художественной прозы как самостоятельной области литературного творчества. Для корейской литературы он был этапом становления, и в этом его главное значение. Именно тогда сформировались основные отличительные черты литературы, прошедшие через всю ее последующую историю.
Черты эти были определены тем, что корейская средневековая литература возникла как результат взаимодействия двух культурных традиций: первоначально бесписьменной корейской и письменной, общей для Восточной Азии, китайской. Это отразилось прежде всего в двуязычии средневековой корейской литературы, которое наблюдается начиная с первого этапа ее развития.
На ханмуне вплоть до XX в. создавалась вся литература традиционной учености — исторические, философские сочинения. Уже на первом этапе в корейские произведения вошли подсказанные конфуцианской традицией принципы изображения человека и приемы построения произведения. Однако корейские авторы включали в свои бессюжетные произведения материалы устной традиции (например, сюжетные легенды об основателях государств и рассказы о выдающихся людях), излагали сведения об отечественной истории, цитировали корейские речи и образцы литературного творчества. Это использование корейского материала создавало особый облик произведений на ханмуне, несмотря на их бессюжетность.
В Корее была создана и блестящая поэзия на ханмуне. Уже начиная с XI в. литературе на ханмуне государство официально отводит роль «высокой» литературы.
Вместе с тем на корейской почве вырастала и другая литература, становлению которой способствовали буддийские и даосские представления о мире и человеке. В этой линии корейской литературы была гораздо более сильна местная фольклорная традиция легенд, апокрифических сказаний, преданий. Эту сферу литературы представляют пхэсоль и некоторые типы буддийских жизнеописаний.
Письменная литература на родном языке сначала фиксировалась способом иду, а с середины XV в. — средствами корейского фонетического алфавита. В ней тоже прослеживается взаимопроникновение двух культурных тенденций.
В прозе на иду это сказалось, видимо, в воздействии стиля исторических сочинений, в поэзии — в постепенном освоении поэтической литературной образности из буддийской и светской китайской традиций. Вполне естественно, что в этой литературе национальные тенденции были определяющими. Тип взаимодействия двух культурных традиций, сложившихся в этот период в литературе на иду, был характерен для корейской поэзии на родном языке (сиджо, каса) и в дальнейшем, в период Позднего Средневековья.
С последующим развитием художественной прозы все большее место начинают занимать собственно художественные жанры. Эта художественная литература воспринимает основные черты, которые определились в период становления. Например, на корейскую повесть и роман более позднего периода, несомненно, повлияли принципы изображения человека, стилизация художественной прозы «под историю», дидактика и т. д., выдвинутые прозой XII—XIII вв. Поэзия в последующее время не только унаследовала элементы китайской образности, сложившиеся в хянга, но и в некоторых жанрах развила структурные возможности, предоставленные древней поэзией на родном языке.
В дальнейшем корейская литература отказалась от ряда черт, присущих ей в этот период. Так, воздействие древнего фольклора — преданий об основателях ранних государств — прослеживается только до XIV в. Все это было неизбежно связано с поступательным движением литературы.
ПОЭЗИЯ
XV век в истории Кореи — время бурное в политическом и культурном отношении. Смена династий на рубеже XIV—XV вв. принесла осознание необходимости подвести итоги пятистам годам правления династии Корё. Создается «История Корё» (1454); в 1478 г. выходит составленная Со Годжоном (1420—1488) грандиозная «Восточная антология», в которую вошли образцы «высокой» литературы на ханмуне от древности вплоть до конца XIV в. Внимание к национальной культуре проявилось и в составлении в 1475 г. «Основ музыкальной науки», где помещены также тексты поэтических произведений на родном языке — каё, оставшихся от эпохи Корё.
Вновь созданной национальной письменностью пользовались при напечатании переведенных с китайского книг конфуцианского и буддийского канонов, а также оригинальных поэтических произведений, написанных корейскими авторами. Одним из них была «Ода дракону, летящему в небе», созданная по повелению короля Седжона (1419—1450) несколькими авторами. Официальная забота о поэзии на родном языке и патриотическое содержание оды говорят об оживлении настроений национального самоутверждения.
Эти настроения отражаются в трехстишиях сиджо поэтов-воинов Ким Джонсо (1390—1453), Нам И (1441—1468). Самое важное место в сиджо, пожалуй, занимала тема верности убеждениям. Она была связана с традиционными конфуцианскими идеалами, игравшими большую роль в корейской культуре. Проявлением верности убеждениям почитался отказ служить узурпатору или отказ подчиняться государю, нарушившему свой долг. Эта тема, актуальная в поэзии в связи с такими событиями, как свержение в 1456 г. короля Танджона и воцарение Седжо, освещалась в стихах поэтов XV в. — Вон Чхонсока. Сон Саммуна, Ли Гэ, Ю Ынбу.
Обнаруживая особый интерес к нормам поведения человека в обществе, поэзия XV—XVI вв. в то же время довольно равнодушна к индивидуальному проявлению должных, с конфуцианской точки зрения, человеческих качеств. Корейские поэты стремятся передать идею верности принципам в общем плане, не конкретизируя ее проявления, и прибегают к условной образности. Сон Саммун, выдающийся ученый, один из создателей корейской письменности, убитый по приказу Седжо, писал:
Если спросишь, кем я стану
После смерти, — я отвечу:
Над вершиною Пэнлая
Стану я сосной высокой.
Пусть замрет весь мир под снегом,
Зеленеть один я буду.
(Перевод А. Ахматовой)
Образ сосны ассоциировался с человеком, верным своим принципам. «Когда год холодный, тогда только мы узнаем, что сосна и туя увядают последними», — говорится в «Луньюе». В таком же качестве выступают стойкий бамбук, слива, цветущая среди снега, либо образы братьев Бо-и и Шу-ци, ставших символами верности потому, что они отказались служить чжоускому завоевателю У-вану и предпочли смерть в горах Шоуян.
Поэзия как бы стремится воплотить многообразие действительности в единообразии формулы. Обобщенность изображения действительности является доминирующей чертой поэзии того времени и тогда, когда ее внимание переносится на человека, ушедшего от общества к природе.
В конце XV — начале XVI в., в связи с напряженным положением в государстве и обострившейся борьбой группировок высшего сословия, появляются стихи, осуждающие эту борьбу и выражающие сомнение в целесообразности государственной службы, например, у Сон Суна (1493—1592) и Чон Чхоля (1537—1594). Усиливаются даосские и буддийские настроения. Распространяется пейзажная лирика, получившая наименование канхо, — «поэзия рек и озер», преобладавшая на корейском языке (Ли Хёнбо, 1467—1555; Ли Хван, 1501—1570; Ли И, 1536—1584 и др.). Появляется много анонимных стихотворений, посвященных уединению поэта на лоне природы, где единственные его друзья — белая цапля, белая чайка, луна и ветер.
Корейские поэты обращаются к танской поэзии, к творчеству Ли Бо, Ду Фу. Вновь, как и в XII—XIII вв., особым вниманием пользуется Тао Юань-мин. Творчески усваивается поэтическая образность, связанная с утверждением того особого эстетического представления о мире, которое порождало идеализированное и обобщенное изображение, как, например, в сиджо поэта XVI в. Хон Чхунгёна:
Жемчужную занавеску поднимаю до половины.
Вниз смотрю на синее море.
Блеск волн в тысячу ли
Одноцветен с бескрайним небом.
Над водой парами-парами белые чайки
То улетают, то прилетают.
Здесь образы традиционно условны, такой эстетический подход к природе в крайнем проявлении порождал стихотворения с описанием прославленных пейзажей, которых автор сам никогда своими глазами, может быть, и не видел.
Вместе с тем рост внимания к человеку вне «официальной» сферы способствует развитию в поэзии на корейском языке любовной лирики. Любовная тема в это время популярна в творчестве кисэн (гетер), среди которых было немало образованных и талантливых поэтесс. Вокруг наиболее известных из них слагались легенды, и их имена были знакомы каждому корейцу. Самой прославленной была Хван Джини (1506—1544). Популярность ее стихов и легенд о ней можно сравнить лишь с популярностью в более позднее время «Повести о Чхунхян». Вот одно из ее стихотворений:
О синий ручей, текущий в зеленых горах!
Не гордись, что струишься легко!
Однажды в море попав,
Обратно выбраться трудно.
Ясная луна заливает светом своим пустынные горы.
Не развлечься ль тебе?
Оно строится на игре слов. «Ясная луна» — литературное имя поэтессы. «Синий ручей» — литературное имя человека, отказавшегося ради Хван Джини от своего женоненавистничества. Обращенность к личному в человеке, изящный юмор стихов Хван Джини делают творчество поэтессы незаурядным явлением.
Самым значительным поэтом XVI в. был Чон Чхоль (Сонган), оставивший семь томов сочинений на ханмуне (проза и стихи), около восьмидесяти сиджо и пять больших поэм — каса, принесших ему славу. Человек деятельный, увлекающийся и прямой, Чон Чхоль, несмотря на родство с королевской семьей, узнал горечь немилости и ссылки. По складу характера и таланта он был близок Ли Бо. Их творчество роднят размах, сходное отношение к природе и независимая жизненная позиция. В первой каса Сонгана «Квандон пёльгок» (1580) описаны восемь прославленных красот Алмазных гор. Получив назначение на пост губернатора провинции, поэт едет туда из Сеула, и описание путешествия составляет содержание поэмы, пронизанной ощущением близости к природе. Поэт обращается к творчеству Ли Бо и вводит его образ в поэму. Перефразируя «Стихи о краткости жизни» Ли Бо, поэт заканчивает поэму приглашением выпить по чарке:
Ты наклони Небесный ковш
И синих вод морских налей.
Сам выпей, напои меня...
И это все вино возьми
И одели весь мир,
Чтоб всех живущих на земле
Допьяна напоить.
Две знаменитые каса Сонгана — «Думаю о милом» и «Продолжаю думать о милом» — написаны, по-видимому, под влиянием народных песен о покинутой возлюбленной, которые конфуцианской традицией трактовались как обращение опального поэта к государю. Они были созданы Сонганом в годы его ссылки на Юг страны в 1585—1587 гг. и, очевидно, не без воздействия распространенных там «женских каса» (кюбан каса).
Среди любовных каса других авторов, которые не имеют аллегорических толкований, самая яркая — «Обида на женской половине», созданная поэтессой Хо Нансорхон (имя — Хо Чхохи, 1560—1590), сестрой известного писателя и поэта Хо Гюна. Сборник ее произведений на ханмуне был издан в Китае, что по тем временам было высоким признанием; позже (в 1711 г.) ее стихи были изданы и в Японии.
Поэзия на ханмуне в конце XIV и в XV—XVI вв. по-прежнему занимает почетное место в корейской словесности. Такие стихи пишут многие образованные люди, признанными же мастерами в этой области были Ким Сисып (1435—1493), Лим Дже (1549—1587) и Хо Нансорхон. При преемственности с поэзией XII—XIV вв. (крестьянский труд, условно красивая природа) в пейзажной лирике заметно стремление к гиперболизации в описаниях — в этом поэзия на ханмуне перекликается с пейзажной лирикой Сонгана. Например, описание водопада, как «белой радуги», у Хван Джини напоминает образы поэмы Сонгана «Квандон пёльгок». Корейские поэты ищут в природе умиротворения, избавления от суетности человеческого общества. С ними неизменный друг — вино. Этот мотив встречается, например, у Квон Пхиля (1569—1612):
Прошлой ночью
пил вино у себя в саду.
В дом вернулся
и заснул в объятьях луны.
В стихах о крестьянском труде народные бедствия воспринимаются как результат недостойного правления. Таковы, например, стихи-аллегории Лим Дже, Ким Сисыпа. Последний, считая причиной бедствия правление узурпатора Седжо, обращается также к традиционным образам жестоких правителей из китайской истории, а о страданиях народа говорит, используя противопоставление богатства и бедности в духе Ду Фу.
Стихи о любви и разлуке, о личном горе занимают немалое место в корейской поэзии на ханмуне; таковы, например, стихи Хван Джини «Провожаю Со Янгока», где тема подана традиционно. По-иному звучит стихотворение Хо Нансорхон «Оплакиваю сына». Стиль его напоминает древние китайские стихи эпохи Хань. Однако традиционный мотив разлуки дан в личной интерпретации: боль утраты воспринимается как «индивидуальное» горе, как личная трагедия матери.
В стихах на ханмуне встречаются попытки освежить литературный образ, но традиционная образность остается в силе даже в тех случаях, когда изображается бытовая ситуация. Например, у Лим Дже в стихотворении «На качелях» облик стыдливой девушки и пейзаж обозначены традиционными образами: «волосы-тучи» и «золотые шпильки-фениксы» — атрибуты красавицы; «полог зеленых ив» — символ весенней природы. От этой образности и стоящего за ней обобщенного видения мира поэзия на ханмуне не отказывается вплоть до конца XIX в.
ПРОЗА
Героиня новеллы, как правило, вдова, чаще веселая вдовушка, ищущая любовных приключений, старающаяся выгодно выйти замуж. Ее обычный партнер в любовных утехах — буддийский монах, выступающий в новелле в бытовой, приземленной обстановке, т. е. не на своем месте. Поэтому часто он становится объектом насмешки; он хочет встретиться с красивой вдовой, посылает ей подарки, но служка обманывает его, и вместо приятного вечера ему достаются побои. Служка — обманщик, плут — также постоянный персонаж в новеллах о монахах. Собственно, комизм новеллы рождается из столкновений изобретательности служки с неповоротливостью монаха. Возможно, история о том, как служки дурачат монаха, и были одним из первых образцов плутовской новеллы.
Для пхэсоль XV—XVI вв. характерно не только стремление изобразить обыденное, но и желание подчеркнуть в обыденном «низкое». Темой новелл становятся утехи распутных монахов и вдов, а источником неприятностей — дурной желудок. Интерес к интимным подробностям выражается, таким образом, в простонародной грубой форме.
В XVI в. существовала проза другого характера. Это произведения Ким Сисыпа. Сохранилось пять его новелл из сборника «Новые рассказы с горы Золотой черепахи», по содержанию связанные с творчеством китайского новеллиста XIV в. Цюй Ю. Произведения Ким Сисыпа проникнуты буддийской идеей непрочности земных радостей и тщетности стремлений человека к счастью. Это новелла фантастическая. Ее герои попадают в сказочный мир: подводное царство дракона («Пир во дворце дракона»), в царство властителя ада Ямараджи («О земле Намёмбу») — или наслаждаются счастьем с красавицей, которая оказывается феей или духом умершей («Игра в ют в храме Манбок», «Развлечение в беседке Пубёк»). Царство дракона и царство властителя ада полны удивительных вещей, и даже государь здесь правит мудро и справедливо. Человек, на краткий миг переселившийся из несправедливого мира в царство необычного, не в силах больше вести прежнюю жизнь, он становится отшельником либо умирает.
Герои Ким Сисыпа стремятся к эстетическому наслаждению, но их мечты сбываются только во сне. В новелле «Развлечение в беседке Пубёк» герой встречает совершенную женщину, но она оказывается феей, а его счастье — всего лишь кратким мгновением сна. Лян из новеллы «Игра в ют в храме Манбок» получает в жены красавицу. Радость его безмерна, но прекрасная жена оказывается духом умершей, ее дом — зарослями чертополоха, и счастье Ляна — так же призрачно, как и счастье героя цервой новеллы.
Новелла «Юноша Ли посмотрел через забор» рассказывает о любви в обычном мире. Но для того, чтобы показать счастье героев, автор изолирует их от привычных связей: девушка Цой живет вдвоем со служанкой в уединенном павильоне, в саду, вдали от родителей и домочадцев. Цой здесь — та же красавица-фея, которая на короткое время озаряет жизнь юноши. Счастье оказывается недолгим: красавица гибнет, Ли отдаляется от людей и умирает.
Ким Сисып создал в корейской литературе жанр новеллы, в которой и воплощается буддийское представление о земном счастье как мимолетном сне. Человек лишь видит сон о счастье. Новелла завершается возвращением героя в обыденный мир. Ким Сисып ввел и новых идеальных героев — изящного юношу, поэта, ценителя красоты и прекрасную деву с утонченными манерами, владеющую искусством стиха и игры на музыкальных инструментах.
Раннее творчество поэта и прозаика XVI в. Лим Дже (Пэкхо) включает новеллу «О том, как юноша Вон путешествует во сне», в которой герой попадает в мир, населенный душами несправедливо обиженных на земле. Лим Дже был автором трех крупных повестей — «Мышь под судом», «Юдоль» и «История цветов». В повести «Мышь под судом» рассказывается о том, как дух — хранитель амбара чинил суд над зловредной мышью, которая съела весь запас риса. Эта повесть аллегорична, в ней вполне прозрачен намек на дурных чиновников и незадачливых судей (образ чиновника-мыши традиционен для корейской и китайской литератур, он восходит к древнекитайской «Книге песен»). Повесть бессюжетна, она построена как диалог между судьей — хранителем амбара, мышью и животными-свидетелями. Смысл их речей заключается в противопоставлении «высокого» и «низкого». Мышь перекладывает вину по очереди на всех животных, начиная с самых обычных и кончая фантастическими и священными. При этом каждому из них она дает характеристику. Животные говорят о себе в возвышенном духе, цитируют китайские сочинения, ссылаются на свое славное прошлое, мышь низводит этих персонажей на землю, нарочно дает искаженное толкование событиям и высказываниям героев древности — осмеивает и снижает традиционные представления. Мышь — плутовской герой, хотя плутни не спасают ее от наказания.
«История цветов» Лим Дже написана в форме официального исторического сочинения. Как принято в таком серьезном жанре, история цветочного царства делится на четыре династии, каждая из которых соответствует определенному времени года. События распределены по годам правления государей. В конце каждого периода приводится ученое суждение историка с ссылками на известные события из китайской древности. История каждого государства рассматривается в традициях конфуцианской историографии: она начинается с правления мудрого государя, при котором ко двору приближены верные советники (сосна, бамбук), народ живет в довольстве, государство процветает. Заканчивается история гибелью царства: на престол вступает негуманный, несправедливый государь, который окружил себя дурными подданными и передал им дела правления.
Персонажи «Истории цветов» символичны: Шиповник насмехается и вышучивает двор, а Терновник обладает острым языком и своенравием. Название цветка часто связано с историческими персонажами: красавица Тополь погубила государя и была причиной начавшихся смут; Тополь — Ян — это намек на красавицу Ян-гуйфэй и на трагические события из истории Китая VIII в. Каждый персонаж двойствен: он представляет самого себя — названный цветок, но за ним тянется цепь литературных и исторических ассоциаций.
«История цветов» осуждает противоестественную социальную деятельность людей. Ее фальшь становится очевидной через остранение: придворные интриги, стремление к славе и почестям — все, чем так озабочены люди, выглядит нелепо в царстве цветов. Человек — по мысли автора, тоже одно из природных существ — должен сохранять естественность и, подобно цветам, жить свободно, сообразуясь только с природой.
«Юдоль» — так назвал Лим Дже необычный город, населенный героями корейской и китайской истории — преданными подданными, добродетельными женами, которые погибли несправедливо обиженными во имя верности своим убеждениям. Это был мир, где не было надежды избавиться от мучений. Но вот по совету мудреца небесный государь приказал генералу Вино завоевать город страданий — жители без сопротивления сдались этому полководцу.
Лим Дже страдает от несправедливости в обществе, разочарован в конфуцианских идеалах служения долгу. Он полагает, что избавиться от страданий можно, как говорят даосы, отказавшись от активных действий и обретя единение с природой и вином.
В корейской литературе XV—XVI вв. проявляются две точки зрения на мир. Одна — с позиций человека, находящегося в сфере государственных отношений, другая — с позиций стоящего вне этой сферы. Первая, господствовавшая главным образом в поэзии на родном языке, особенно в XV в., вводит в литературу мир официальных отношений, освященных конфуцианством. Вторая, распространившаяся прежде всего в XVI в. и захватившая прозу, поэзию на ханмуне и частично на корейском языке, либо не интересуется официальными ценностями, обращаясь к природе, быту, интимной жизни, либо критически оценивает сферу официального с даосских и буддийских позиций. Обе эти точки зрения могут присутствовать в творчестве одного и того же автора в зависимости от обстоятельств его биографии. Они связаны с определенным кругом изображаемого, но в любом случае мир и его проявления рисуются в литературе этого временя обобщенно. Однако надо сказать, что сфера «неофициального» в литературе охватывала больший круг явлений и больше освобождала человека от должного в его конфуцианском понимании.
Потенциально она была более предрасположена к изменениям — индивидуализации и реалистичности изображения, нежели сфера «официального». Это подтверждается историей корейской литературы следующего периода; первые сдвиги в изображении действительности намечаются в пейзажной лирике.
На литературу Кореи XVII в., как и на всю духовную жизнь страны, наложили отпечаток события Имджинской войны (1592—1598) и маньчжурских вторжений. Именно с этими событиями связано усиление патриотизма и одновременно рост даосско-буддийских настроений в литературе. Разрушения, причиненные иноземными нашествиями, пагубно сказались на внутреннем положении государства: острый характер приняла борьба янбанских группировок, сопровождавшаяся ссылками и казнями побежденных. Это порождало у многих образованных людей разочарование в государственной службе, ощущение неуверенности, непрочности положения человека в обществе. Многие, потеряв интерес к службе, «уходили в природу», становились отшельниками. Другая часть образованного сословия выступила с критикой существующих порядков и выдвинула программу преобразований в стране. В среде критически настроенных сторонников реорганизации к середине XVII в. оформилось оппозиционное идейное течение «Сирхак» («За практическое знание»). По мнению сторонников этого течения, прежде всего необходимо было внести изменения в систему образования. Традиционное гуманитарное образование, считали они, не может привести государство к процветанию, пользу стране могут принести только практические знания. Препятствием развитию «полезных знаний» была политика изоляции страны, которая не давала возможности учиться у других народов, а средневековые рамки сословности мешали привлечению на службу по-настоящему талантливых людей.
Настроения общества своеобразно преломлялись в корейской литературе XVII в., но можно указать на одну общую особенность, которая прослеживается в разных видах словесности, а именно на повышение роли личностного начала в литературе. Это проявилось в особом внимании к частной жизни человека, неофициальной сфере его деятельности, а также в стремлении описывать его чувства и переживания.
Поэзию на ханмуне (кореизированном варианте китайского литературного языка) в это время занимали традиционные темы бедственного положения народа под управлением «дурных» чиновников. Осуждению подвергались те, кто, занимая государственный пост, не соответствовал своему назначению. Лирическая тема стала одной из ведущих. К ней обращались Хо Гюн (1569—1618), Лю Монъин (1559—1623) — известные прозаики, Ким Манчжун (1637—1692) — автор первых корейских романов. Наряду с лирической темой немало внимания уделялось воспеванию прошлого — основателей ранних корейских государств и героев древних преданий. Очевидно, возрождение интереса к родной старине и фольклору может быть тесно связано с традиционными противопоставлениями идеального общества древности несовершенству современного мира.
Пожалуй, наиболее значительным явлением в литературе начала века было творчество Пак Инно (1561—1642), писавшего стихи на ханмуне и на корейском языке. Большую известность получили его каса. В самой первой — «Великое благоденствие» (1598), сложенной после морского боя с японцами около Пусана, отражены торжество победы над врагами и стремление к мирной жизни. Сходно по настроению с «Великим благоденствием» и другое его произведение, «На корабле» (1605), написанное после войны, когда Пак Инно — капитан военного корабля — готовился отразить нападение японцев.
Несмотря на окончание Имджинской войны, внешнеполитическая обстановка оставалась тревожной в связи с усилением активности чжурчжэньского государства в Маньчжурии. Беспокойство за судьбу родины звучит в стихах начала века. Примером может служить стихотворение Квон Пхиля (1569—1612) «Верхом на коне произношу стихи», написанное на ханмуне:
Трудные нынче
для нашей страны времена.
Ни сановников, ни воевод
не имеет в достатке страна.
В Ённагаме, на юге,
никак не кончается бой.
В Кванбуке, на севере,
горе в деревне любой.
Печалюсь в том,
что стало жить тяжело,
Что бремя войны
нынче на нас легло.
На одежду слезу
роняю, тоски не стерпев.
Военный доклад,
как стихи, твержу нараспев.
(Перевод Е. Витковского)
В середине века патриотическая тема вновь приобретает актуальность. Она раскрывается в это время прежде всего как конфуцианская тема верности долгу вассала. Особое признание получают стихи противников мира с маньчжурским Китаем, призывавших сохранять верность свергнутой минской династии — Хон Икхана (1586—1637), Ли Мёнхана (1595—1645) и Ким Санхона (1570—1652):
Воды, текущие с гор Шоуян,
Печальные слезы Бо-и и Шу-ци.
И ночью и днем, не переставая,
Журчат они о том,
Что и доныне все кручинятся
О преданности государству.
Это стихотворение Хон Икхана сходно с сиджо поэта XV в. Сон Саммуна «Смотрю на горы Шоуян...», где тема также раскрывается в обобщенных образах, столь популярных в XV—XVI вв.
Крайняя нестабильность обстановки в стране (разорение в результате нашествий, непомерная дань, которую потребовали маньчжуры после вторжения 1637 г., обострение борьбы придворных партий и т. д.) стимулировала развитие пейзажной поэзии, которая, как это свойственно корейской культуре, была одной из форм выражения несогласия с порядками, царящими в обществе. В пейзажной лирике, так же как и в стихах конфуцианского плана, в основном сохраняются обобщенность и условность отражения действительности. Примером могут служить каса Пак Инно «Узкий переулок» (узкий переулок — символ скромной уединенной жизни поэта) и «Песня о долине Ноге» (Ноге — название живописной долины на родине Пак Инно, поэт сделал его своим литературным именем). Описывая красоты родных мест, автор идет по стопам Чон Чхоля (XVI в.). Поэма пронизана радостью единения с природой, ощущением близости мирозданью. Вместе с тем творческая манера Пак Инно отлична от почерка Чон Чхоля: природа в его поэме более спокойна, умиротворенна, в ней нет космического динамизма.
Я перестал ловить. Брожу вокруг.
И в глубину смотрю, склонившись над водой.
Тень облаков и отблеск неба
Переплелись и в воду погрузились.
Так что резвящаяся в озерке рыбешка
Как будто бы плывет над облаками.
Но, вздрогнув, поднимаю голову и вижу,
Что небеса вверху и небеса внизу
Совсем одни и те же...
В «Песне о долине Ноге» звучит и традиционный мотив вина, которое помогает поэту ощутить слияние с миром. Но и здесь Пак Инно отличается от Чон Чхоля, который по примеру Ли Бо черпает вино «небесным ковшом». И все же, несмотря на различия в стиле, поэмы Пак Инно продолжают именно те тенденции корейской пейзажной лирики, которые так ярко воплотились в творчестве великого поэта XVI в.
К изображению природы обращались прежде всего авторы, творившие в жанре сиджо. Одним из признанных мастеров пейзажа был видный государственный деятель и поэт Син Хым (1566—1628).
Слышал — ночью сильный ливень шумел.
Вышел — все цветы граната раскрылись.
Блистает завеса из капель хрустальных
На ветках над лотосовым прудом.
И следа не осталось от мыслей печальных.
Отпустила тоска, на душе светло.
(Перевод Н. Мальцевой)
Среди авторов поэзии «рек и озер» выделяется и Ким Гванук (1579—1656). Но совершенно особое положение в корейской поэзии занимает Юн Сондо (1587—1671), непревзойденный мастер пейзажа в жанре сиджо. В его творчестве органически слились тенденции древней корейской поэзии (хянга) и живого народного песенного творчества, китайская классическая образованность и веяния нового времени. Его сиджо, объединенные в циклы, развивают ту идущую из древности тенденцию в корейской культуре, которая подразумевала особую роль поэта и поэтического текста на родном языке и связывала с пейзажной поэзией специфическое воздействие на мир с целью восстановить и поддержать в нем нарушенную гармонию. Лучшим его творением считается цикл из сорока сиджо «Времена года рыбака». Вот одно из стихотворений цикла:
Солнце жарко льет полдневный луч,
И вода в реке, как будто масло.
Ты греби, греби туда, рыбак!
Что на месте мне одном стоять,
Рыбу я ловить повсюду стану.
Ты плещи, весло мое, плещи!
Но «Чиста Цанланская вода»
Вспомнил — и совсем забыл про рыбу.
(Перевод А. Ахматовой)
Обращение к традициям народной песни (рефрены), использование сравнений, неожиданных для поэзии на корейском языке в то время и соседствующих с реминисценциями из китайской классики, — свидетельство поисков поэтом новых средств художественной выразительности. Поиски эти весьма симптоматичны и связаны, видимо, с общим ходом развития корейской мысли в XVII в. Новые веяния в пейзажной лирике особенно ощутимы. Приведем для примера два стихотворения XVII в. Автор первого — Ким Гванук:
Одинокая белая цапля, стоишь
Ты на белом прибрежном песке.
Знаю я: только ты бы могла разделить
Сокровенные думы мои.
Вихрь над прахом земным я с тобою презрел,
И меж нами различия нет.
(Перевод А. Ахматовой)
Белая цапля — образ, распространенный в корейской пейзажной лирике XVI—XVII вв., заимствован из танской поэзии (ср., например, Ли Бо «Белая цапля», «Слагаю стихи о белой цапле, провожая Сун шаофу возле Трех ущелий»). Белая цапля в танской поэзии и в сиджо XVI—XVII вв. — частица великого и бесконечного во времени и пространстве мира природы и одновременно олицетворение этого мира. У корейского читателя, для которого даосско-буддийские представления были естественными, одно упоминание о белой цапле вызывало комплекс вполне определенных, не только поэтических ассоциаций. Последняя строка стихотворения Ким Гванука содержит не сравнение в обычном его понимании — она отождествляет поэта с объектом созерцания, подчеркивает слияние его с природой.
Сравним стихотворение Ким Гванука с анонимным стихотворением:
На берегу песчаной отмели в зарослях осоки
Пригнувшиеся белые цапли!
Неужели вы еще не наелись,
Что все время нагибаетесь?
Будь я (как вы) свободен,
Я бы жиреть не стал!
Все как будто знакомо: и мотив природы, и та же, казалось бы, белая цапля. Но вместе с тем очевидны и различия. Белая цапля в корейской поэзии либо «одиноко стоит на белом песке», либо «взлетает время от времени». В этом же стихотворении с белой цаплей связано несколько действий, причем действий не «высоких», традиционно-поэтических, а обыденных. В результате образ не только приобретает динамичность, но и приземляется, конкретизируется. За этим нарушением восприятия традиционного образа угадывается изменение отношения поэта к природе, к миру. Он не отождествляет себя с объектом созерцания, он отделяет его от себя. Этот момент «вычленения» лирического «я» из мира природы был, несомненно, проявлением духа времени и определял многие черты литературы XVII—XVIII вв.
Однако сдвиги, происходящие в пейзажной лирике, не сразу отозвались во всей поэзии. Любовная и патриотическая темы в сиджо, например, раскрываются в общем традиционными средствами без явного стремления к пересмотру существующих норм поэтики.
Любовная тема, поднятая в творчестве поэтесс-кисэн XVI в., продолжает культивироваться и в поэзии XVII в. Ей уделяют внимание поэты Чу Ыйсик (1675 — ?) и Ким Самхён (1675—1720). Любовная лирика привлекала внимание к той стороне интимной жизни человека, которая игнорировалась конфуцианской этикой. Любовная лирика черпает изобразительные средства как из традиционной литературы, так и из народного творчества, но остается в рамках условного изображения.
В XVII в. в корейской поэзии рождается новое явление — чан-сиджо (длинное сиджо). Это общее название нескольких разновидностей стихотворных форм, выросших на метрической основе сиджо и получивших особое распространение в XVIII в. То, что в сиджо и в очень малой степени в каса было только симптомом, обещанием перемен, становится одной из главных особенностей длинных сиджо — стремление к конкретному изображению мира, в основе которого лежит принцип неслияния человека с космосом. В длинных сиджо мы уже не обнаружим намерения изобразить природу как нечто цельное и единое, что было характерно для корейской пейзажной лирики. И не случайно длинные сиджо дают мало примеров пейзажной лирики в «чистом виде». Исчезла гигантская панорама гор, рек и озер, внушающая мысль о вечности и грандиозности мироздания. Природа теперь не только прекрасна — в принципе возможно любое отношение к ней: она не есть самодовлеющая ценность. К ней можно подходить и с целью практически познавательной. Человек изображает то, что находится в непосредственной близости к нему. Умиротворенность от сознания своего единения с мирозданием сменяется по-детски радостным, исполненным удивления открытием окружающего материального мира со всем его предметным разнообразием. Создаются стихи, в которых перечисляются всевозможные насекомые, растения, рыбы и т. д. Эти подробности, казалось бы, излишние в стихотворении, нередко подчиняются задаче социальной критики:
Скажите-ка, друзья, как жить на свете,
Где столько кровососов развелось?
Вши крупные — с ячменное зерно,
Вши мелкие — размером с просяное,
Вши-мелюзга — и глаз не разглядит;
Упившиеся свежей кровью блохи,
И блохи, отощавшие без крови;
Клопы, похожие на комунго;
Слепни и оводы, клещи и осы;
Тьма тараканов — черных, желтых, рыжих,
И всяческих жуков, жучков и пьявок,
И тучи длинноногих комаров,
Коротконогих мошек и москитов,
Одних — отъевшихся, других — голодных!
Они ни сна, ни отдыха не знают,
Терзают, мучают и днем и ночью!
Кто жалит, кто кусает, кто сосет —
И каждый жаждет крови человечьей!
(Перевод А. Жовтиса)
Одновременно в поэзии пробуждается и стремление подметить многообразие человеческих типов:
Как женщины между собой не схожи!
Напоминает сокола одна;
Другая ласточкой сидит на кровле;
Одна — журавль среди цветов и трав;
Другая — утка на волне лазурной;
Одна — орлица, что с небес летит;
Другая, как сова на пне трухлявом.
И все ж у каждой есть любимый свой,
И все они красивы для кого-то.
(Перевод А. Ахматовой)
До сих пор красота женщины в корейской поэзии передавалась в основном с помощью заимствованных из Китая поэтических образов: «нефритовый лик», «светлое лицо», «красота, повергающая царства» и т. д. Вопрос об индивидуальности красоты не возникал. В приведенном же стихотворении почти для каждой женщины найдено традиционное литературное сравнение, само по себе условное. Однако их сопоставление убеждает в том, что женщины действительно между собой не схожи; каждая из них по-своему неповторима и именно этим привлекательна.
Можно заметить, что традиционный образ в длинных сиджо несет несколько иную, чем ранее в поэзии, смысловую нагрузку. «Ласточка, сидящая на кровле» — символ красавицы вообще — здесь олицетворяет лишь определенный тип красоты. Меняется уровень условности: от условности общего намечается переход к условности более частного. Итак, интерес поэзии к конкретному очевиден, но он еще не абсолютен и не всегда последователен.
С появлением длинных сиджо меняется не только поэтическая концепция мира (характер взаимосвязи: человек — мироздание), но и субъект поэзии. Если, например, в пейзажной лирике XV—XVI вв. человек — это некая сущность, изъятая из сферы человеческих отношений и призванная слиться с природой, а потому единица социально неопределенная, то в длинных сиджо человек выступает как представитель конкретной социально-бытовой среды.
Центром чан-сиджо становится человек в его повседневном общении с другими людьми. В связи с этим большую роль начинает играть диалог, в поэзию приходит бытовая разговорная речь:
— Хозяин, купите крабов!
— Эй, купец, о чем ты там кричишь?
— Сверху — кости, внутри — мясо; два глаза смотрят в небо.
Две большие лапы могут схватить и отпустить,
А малых пара несет его и вперед и назад.
Под красной соевой подливкой, под зеленой — купите крабов!
— Эй, перестань вопить, я их куплю!
Важное место в длинных сиджо занимает тема социального неравенства, которая нередко раскрывается средствами сатиры. Осмеянию подвергается и борьба придворных группировок, и буддийское духовенство; причем часто явления оцениваются с позиций трудового человека. Сильные мира здесь — насекомые-паразиты, жабы на навозной куче. Если в стихотворениях XVI в., посвященных борьбе группировок, дерущиеся вороны противопоставлялись благородному белому журавлю (как называл себя или своих единомышленников пострадавший в этой борьбе автор), то в длинных сиджо все вороны. В их драке не разберешь, кто хорош, а кто плох («Вороны носятся за воронами следом»). Происходит очевидное «снижение» поэзии, идет процесс ее демократизации. На примере длинных сиджо прослеживается рождение в корейской литературе новой стилистической системы, рядом с которой удерживается и старая — в поэзии.
В области прозы на ханмуне в XVII в. отмечается развитие псевдобиографии — произведений, построенных по принципу исторической биографии (чжон), но предметом описания которой служила, как правило, судьба вещи, растения или животного. Если в таких сочинениях появлялись люди, то они стояли вне общества, например нищие или пьяницы: «Биография дядюшки из кабака» Квон Пхиля (1569—1612) или «Биография Чана» — нищего пьянчужки, написанная Хо Гюном. В творчестве авторов этих произведений прослеживаются традиции корейской псевдобиографии XII—XIV вв., представленной в сочинениях Ли Гюбо, Лим Чхуна и др. Так же как и в ранних произведениях этого типа, здесь ощущается внимание к личности, свободной от официальных государственных связей, — настроения, питавшиеся даосским мировоззрением.
Возможно, даосское учение послужило творческим импульсом и для литературы пхэсоль, расцвет которой приходится на XVII в. В сочинениях этого типа выдержан принцип естественности в отборе материала, т. е. автор как бы записывает все, что «видят его глаза и слышат уши». Тем самым снимаются любые оценочные моменты, всякая избирательность — отвергается идея отбора вообще. Оппозиции важное — неважное, серьезное — пустое, существенные в иерархическом обществе, не имеют значения для этой литературы, поэтому если в ней речь шла о событиях из жизни людей, то описывалась частная жизнь человека, мелочи быта в отличие, например, от высокого жанра биографии, где темой сочинения могли быть только значительные деяния.
Надо сказать, что в средневековой Корее всегда оставалось отношение к пхэсоль как к литературе второго сорта — сочинениям несерьезным, развлекательным — «пустым, бесполезным писаниям», которыми занимались на досуге, для собственного удовольствия или вообще уйдя от дел, отказавшись от службы в смутное время. Такого рода характеристика обычно бывает включена и в название сочинения, например «Неотесанные рассказы Оу» Лю Монъина, «Неотесанные речи из страны, что к востоку от моря» Хо Гюна, «Записки от скуки, составленные Хадамом» Ким Сияна. В форму «пустых писаний» облекали свои сочинения и некоторые идеологи течения «Сирхак», например «Разные истории Чибона, собранные по родам» Ли Сугвана (1563—1629) или «Пустые речения Сонхо» Ли Ика (1682—1764). Очевидно, сирхакисты это делали для того, чтобы нарочито подчеркнуть свое неприятие официальной ортодоксальной учености.
Свидетельством поисков литературой XVII в. новых форм, дававших возможность представить человека в широких связях с миром, было распространение дневников на ханмуне. Прежде всего это были дневники исторического и географического характера (например, «Дневник военных событий» Ли Сунсина, «Дневник путешествия в Японию» Хван Чина). Дневниковая литература изображала человека не в какой-то один момент его жизни, а рисовала его в движении — в цепи временны́х и пространственных связей. Кроме того, в дневнике автор выражал и свое эмоциональное отношение к тем или иным событиям. Развитие этого жанра показывает интерес литературы к частной жизни человека и его внутреннему миру.
В корейской прозе XVII в. появляются произведения нового типа, которые неофициальные события, забавный случай из частной жизни человека вводят в историю и изображают выдуманные происшествия в связи с делами, имеющими государственное значение. Такого рода сочинения относились к низкой литературе и назывались «малыми речениями» — сосоль. В русском корееведении их принято называть повестями и романами.
Первые такие произведения появились в начале XVII в. Они были посвящены борьбе с врагами и социальной проблеме. Это повесть Хо Гюна «Хон Гильдон» и «Записи событий года имчжин». Автором самой ранней версии «Записей», рассказывающих о войне с японской армией Хидэёси, называют Ан Панчжуна (1573—1645). Обе эти вещи, как и вся проза XVII в., были созданы на ханмуне и касались тем, волновавших Корею: защита страны и соответствие человека своему месту в обществе. Эти темы были тесно связаны между собой и, очевидно, выражали в художественной форме мысли критически настроенной части общества. К сожалению, подлинники этих произведений на ханмуне не сохранились до наших дней, дошли только их варианты на корейском языке, которые относятся к XIX в.
Повесть Хо Гюна посвящена судьбе Хон Гильдона, сына наложницы и министра. Хон Гильдон, несмотря на необыкновенные таланты, не считался полноправным членом общества, поскольку его мать была наложницей. Герой становится разбойником и объявляет войну несправедливости. В конце концов после ряда приключений он со своими разбойниками покидает Корею и на острове создает идеальное государство. В повести обсуждаются проблемы гармоничного устроения общества. В мире, где живет герой, царит несправедливость, и он, разочаровавшись в существующем социальном порядке, отвергает неустроенное общество и ведет вольную жизнь как «естественный человек»: уходит из семьи отца, нарушая долг сына, становится разбойником, устраивает смуту в государстве — выступает как нелояльный подданный.
«Вольный герой» Хо Гюна скорее всего появился под влиянием даосского мировоззрения: в дальневосточном мире человеку, разочарованному в государственной деятельности, видевшему несовершенство социальных институтов, даосское учение предлагало возможность отойти от общественной жизни и связанных с нею норм поведения.
Деятельность Хон Гильдона несовместима с устоями общества, поэтому в конце повести герой-бунтарь покидает Корею и уходит на далекий остров, где становится правителем гармонически устроенного царства. Очевидно, в повести Хо Гюна идеи социальной утопии — справедливых отношений между людьми — переплелись с даосским отрицанием социальной жизни как зла и поисками совершенного мира, который должен находиться где-то вдали от несправедливого общества.
Хо Гюна можно назвать предвестником целой эпохи, которая прошла под знаком движения «Сирхак». Действительно, в повести «Хон Гильдон», пожалуй, впервые мы находим провозглашение индивидуализма и прагматизма — идеи «естественного человека», занятого полезным трудом, как основы общественного благоденствия. Эти идеи получили затем развитие в трудах идеологов течения «Сирхак».
«Записи событий года имчжин» были одним из наиболее популярных произведений корейской средневековой прозы. Это объясняется его темой: год имчжин — 1592 г. — год вторжения в Корею японской армии Хидэёси, и сочинение, названное этой датой, посвящено борьбе корейцев с завоевателями.
По форме «Записи событий» представляют собой бессюжетное повествование, которое состоит из серии отдельных историй. Эти истории располагаются хронологически, причем каждая из них связана с определенным этапом войны. Начинаются «Записи событий» с представления главного виновника бедствий — Хидэёси — его чудесного рождения и описания пути к верховной власти. Поход в Корею и все связанные с ним события — от поражения корейцев, борьбы с врагами добровольческих отрядов и до смерти Хидэёси и разгрома его армии — оказываются как бы «привязанными» к этой фигуре. Образ Хидэёси функционально сходен с типами «отрицательных государей» в корейской историографии, которые навлекают бедствия на страну.
Положительные герои, как, например, Ли Сунсин, противостоят «злой силе». Они действуют подобно преданным подданным, избавляющим народ от напасти. Такие подданные удостаиваются жизнеописания. Очевидно, поэтому в «Записях событий» рассказана история жизни Ли Сунсина, который представлен как человек, от природы наделенный необыкновенными качествами.
Подобный принцип расположения материала и изображения персонажей характерен для раздела «Основных анналов» исторического сочинения: раздел разбивается на ряд тем — правлений отдельных государей; каждая такая тема имеет свой хронологический и событийный ряд, и начинается она с представления государя — центральной фигуры данной темы, к которой и примыкает цепь событий, излагаемых в хронологической последовательности.
Принципы изображения персонажей, объем и большое число действующих лиц, каждое из которых имеет свою историю, дают возможность назвать «Записи событий года имчжин» романом.
XVII век был веком рождения корейского романа. Первым автором, который начал писать на корейском языке большие сюжетные произведения, был Ким Манчжун (1637—1692). Его можно назвать также и первым прозаиком, сумевшим в форме художественного повествования рассказать о стремлениях и колебаниях людей своей эпохи. Корейская сюжетная проза, пожалуй, началась именно с Ким Манчжуна. Писатель как бы пробудил в корейской литературе новые повествовательные возможности, которые начали стремительно претворяться во множество произведений, в большей или меньшей степени оригинальных, но неизменно вращавшихся вокруг проблем, поднятых Ким Манчжуном: какой путь избрать личности — посвятить себя устроению общества или уйти от мирских забот и искать слияния с Абсолютом?
В конце жизни Ким Манчжун написал два произведения: «Скитания госпожи Са по югу» и «Облачный сон девяти». В этих сочинениях отчетливо проявились две тенденции, присущие мировоззрению средневекового корейца: с одной стороны — активное стремление к организации общества на справедливых и гуманных началах, с другой — разочарование в социальной деятельности и отказ от нее. Произведения Ким Манчжуна, в которых раскрываются эти две тенденции, оказали огромное влияние на всю последующую корейскую прозу.
Ким Манчжун был видным государственным деятелем, ученым — одним из образованнейших людей своего времени. Он занимался математикой, астрономией, географией, его волновали экономические проблемы, вопросы образования и просвещения. Он был одним из страстных пропагандистов корейской культуры и родного языка. Но общественная деятельность его кончилась поражением, которое принесло Ким Манчжуну глубокое разочарование. В 1689 г. произошел дворцовый переворот, политическая «партия», к которой принадлежал писатель, была отстранена от власти, а ее глава и ряд видных деятелей были казнены. Ким Манчжуна сослали на южный остров. Из этой ссылки он не вернулся.
Как можно предположить, переворот 1689 г. явился своеобразной «повивальной бабкой» корейского романа: это угадывается в настроениях, пронизывающих оба романа Ким Манчжуна, которые, впрочем, точно не датируются.
Первым откликом писателя на дворцовый переворот, очевидно, явился его роман «Скитания госпожи Са по югу». В истории женщины, изгнанной из дома и оклеветанной злой наложницей, Ким Манчжун описал судьбу королевы Инхён (Инхён стала королевой после смерти двадцатилетней Ингён, племянницы Ким Манчжуна. Через восемь лет Инхён попала в немилость и была заменена наложницей, которую возвели в сан королевы. После изгнания Инхён произошло падение партии «западников», с которой была связана ее семья.). Это произведение, написанное с позиций конфуцианского понимания нравственного долга правителя и главы семьи, с точки зрения конфуцианских представлений о способах обеспечения гармонии в семье и государстве, могло быть создано скорее всего сразу после дворцового переворота. Здесь Ким Манчжун еще находится во власти политических страстей; он осуждает своего государя, который нарушил долг и увлекся наложницей, автор надеется на торжество справедливости, на то, что бесчестные придворные будут наказаны и установлен должный порядок.
Но постепенно политические страсти остыли, уступив место иным мыслям. В годы ссылки Ким Манчжун создал роман «Облачный сон девяти». Это произведение, очевидно, было итогом размышления писателя над смыслом социальной деятельности и над человеческой природой с ее постоянными страстями. То и другое он глубоко переосмысляет. Как писатель, личность эмоциональная, он выразил свое понимание проблемы не в строгой форме философского трактата, а в художественном произведении. Роман, пожалуй, можно рассматривать как свидетельство буддийского просветления писателя: он познал сущность феноменального мира, понял его иллюзорность и поведал об этом в своем сочинении. Возможно, это было последнее произведение Ким Манчжуна.
«Скитания госпожи Са по югу» рассказывают о судьбе двух героев: Лю Ёнсу и его жены — госпожи Са. У Са не было детей, поэтому в дом взяли наложницу, «бесчестную красотку», которая обольстила хозяина дома и добилась изгнания госпожи Са. Наложница завела любовную связь с человеком, пользовавшимся покровительством преступного министра, который в конце концов отправил в ссылку Лю Ёнсу. Несчастья заставили госпожу Са переезжать с места на место, пока она не встретила покровительницу — буддийскую монахиню, которая спасла Лю и вновь соединила супругов. Одновременно при дворе разоблачили козни первого министра и наказали тех, кто пользовался его покровительством. Лю возвратился из ссылки и казнил «злую наложницу». Семья была восстановлена.
В «Скитаниях госпожи Са по югу» оформился особый тип героев — образцовой добродетельной женщины, которая утверждает свои положительные качества в серии приключений-испытаний, и мужчины, образованного и талантливого, чиновника на государственной службе, преданного подданного, который страдает от козней бесчестных людей, но сам не делает ничего, чтобы разоблачить их и доказать свою невиновность. Во всех перипетиях он только сохраняет свою чистоту, высокие нравственные качества. Поэтому выручают его из беды второстепенные персонажи. Врагов в конце концов наказывает сам герой, но не как частное лицо, из личной мести, а как чиновник на государственной службе, в обязанности которого входит карать нарушителей и восстанавливать порядок. При этом фигуры героев романа рисуются по тому же принципу, что и образы персонажей исторической биографии: поступки человека даны как иллюстрации того или иного заранее заданного его достоинства или недостатка.
Роман «Скитания госпожи Са по югу» оказал огромное влияние на всю последующую корейскую прозу — повесть и роман, которые были посвящены социальной проблематике. Ким Манчжун впервые в художественной прозе — «развлекательном чтении» — изобразил частный семейный конфликт в связи с государственными неурядицами, показал, что человек не может иметь узколичных дел, каждый человеческий поступок непременно вызывает отклик среды и может повлечь за собой тяжкие последствия в масштабах всего государства. Представление о взаимной обусловленности частных и государственных дел сказалось в том, что герои романов, как, впрочем, и повестей, не имеют личных врагов. Персонажи, которые чинят препятствия и вредят героям, всегда оказываются и государственными преступниками. Даже наложницы и «злые жены», деятельность которых, казалось бы, должна быть ограничена кругом семьи, в конце концов всегда вступают в контакт с льстивыми, злонамеренными приближенными государя и тем самым оказываются причастными к нарушениям порядков в государстве.
Во втором романе Ким Манчжуна, «Облачный сон девяти», рассказывается о том, как буддийский монах и восемь фей возмечтали о мирской жизни. Наставник являет им эту жизнь в виде сна. Во сне проходит жизнь героев, на каждом шагу они поддаются соблазнам. Их земная жизнь описана в серии глав, каждая из которых посвящена очередному любовному приключению или развлечению персонажей. Взяв себе в жены восемь женщин и достигнув вершины благополучия, уже на склоне лет герой осознает ненужность усилий человека во имя стремления к славе, богатству, карьере. Он отказывается от всего, чего достиг, и тут появляется наставник, который пробуждает его. Герой — снова юный монах, в той же келье, а вместо жен в монастыре оказываются восемь фей.
В основе романа лежит буддийская притча о «заблудшем монахе», который погрузился в сон мирской жизни. Ким Манчжун расширил границы этого сна, ввел в него множество событий и персонажей, но заданный притчей возврат к исходной ситуации заставил все действие совершить круговой путь, который стер пометы «начала» и «конца».
Буддийская мысль о мимолетности земной жизни и буддийское понимание жажды этой жизни как омрачения определили мироощущение, отраженное в романе. Об этом сообщается уже в заглавии, где «облака» являются буддийским образом омраченного сознания, а «сон» — символом иллюзорности чувственного мира. Буддийское мировоззрение оформило и особенности текста, важные для понимания смысла всего произведения. Это, например, система оппозиций: сон — явь, мирянин — монах, имя — сущность, которые существуют на профаническом уровне — в плане сюжета. Снятие оппозиций дано как пробуждение от сна, когда раскрывается единство «истинного» и «профанического»: мирская жизнь, полная разнообразия, была лишь кратким моментом в потоке сознания героя, вставшего на путь просветления. Таким образом, «Облачный сон девяти», рассказывающий о блистательных успехах и любовных приключениях героя, можно рассматривать как текст, описывающий путь становления будды.
В этом романе представлен иной тип героя, нежели в «Скитаниях госпожи Са по югу». В последнем центральные персонажи являются воплощением добродетели и благородства, причем подобные качества им заданы изначально, и произведение показывает не процесс становления образцового человека, а проявление в разных ситуациях его «природных достоинств». Герои «Облачного сна девяти», напротив духовно изменяются от начала к концу романа. Вступив в сферу сна, вчерашний монах и небожительницы отходят от истинного пути и предаются страстям. Они одержимы жаждой карьеры, славы, стремятся к любовным утехам, рвутся к высокому социальному положению и материальному благополучию. Герои, таким образом, имеют цель и к ней устремляются. Их поведение активно и подчас недобродетельно. Но в конце оказывается, что цель их была иллюзорной, наступает пробуждение от сна, и они встают на путь просветления. Иными словами, это герои, в которых происходит процесс становления совершенного человека. Подобная концепция личности выросла из представлений чаньского буддизма о роли самого человека в поисках пути постижения истины: каждый открывает в себе будду сам.
Подобно тому как роман «Скитания госпожи Са по югу» обращается к исторической биографии, «Облачный сон девяти», рассматривающий проблему ценности социального успеха, возвращается к буддийской притче и рисует жизнь, полную соблазнов, как мимолетный сон, а идеального человека — как того, кто свободен от общественных связей и вышел за пределы противоречий мира. Таким образом, Ким Манчжун ориентировал свои два романа на два образца — историческую биографию и буддийскую притчу.
Кроме двух романов, сохранились стихи Ким Манчжуна на ханмуне и биография матери, в которой писатель выразил свою любовь к ней и восхищение ее подвижнической жизнью. Биография была написана в ссылке осенью 1690 г. и включена в его «Собрание Сопхо», куда вошли и его стихи, изданное уже после смерти Ким Манчжуна в 1702 г.
В последние годы жизни было написано сочинение в жанре супхиль (собрание коротких заметок) «Записанное Сопхо по воле кисти». В нем Ким Манчжун рассуждает о литературе, корейской и китайской, о творчестве поэтов, приводит строки стихов и разбирает искусность словоупотребления в поэтических сочинениях разных авторов. Однако больше всего Кима Манчжуна занимают здесь мировоззренческие проблемы — буддизм и неоконфуцианство. Неоконфуцианец Чжу-си и чаньский патриарх Хуэй-нэн — главные темы его размышлений. Как нам кажется, обращение автора к жанру «записок по воле кисти» может служить показателем освобожденности автора от социальных обязательств: многие корейские авторы писали такого рода сочинения в годы смут, когда они по своей воле или вынужденно оказывались отстраненными от государственных дел, поселялись в уединении и там начинали записывать свои мысли и наблюдения как бы для себя. Кисть свободно скользит по бумаге и пишет о том, что сейчас пришло в голову, что попалось на глаза автору: всплывают имена знакомых, с которыми некогда встречался, и знаменитых людей прошлого — поэтов и философов Кореи и Китая, вспоминаются беседы с друзьями, строки стихов. «Записанное Сопхо по воле кисти» по мироощущению примыкает к роману «Облачный сон девяти». В нем отражаются раздумья писателя о назначении человека и его месте в мире, о человеческой природе с ее постоянными страстями — вопросы, на которые Ким Манчжун дал окончательный ответ в романе «Облачный сон девяти».
Корейская литература XVII в. углубляется в сферу частной жизни человека: рассматривается личная судьба, описываются чувства и переживания, появляется интерес к конкретному изображению природы, быта, интимной жизни. Наряду с этим поэзия и проза стремятся охватить более широкую сферу деятельности человека. С этими тенденциями, очевидно, связано появление в XVII в. новых жанров в поэзии (длинные сиджо) и прозе (повесть и роман).
КОРЕЯ XVIII в. И ДВИЖЕНИЕ «СИРХАК»
Постепенно восстанавливалась разрушенная войнами экономика, прежде всего — сельское хозяйство. Возросла роль городов не только как административных центров, но и как центров ремесла и торговли, увеличилась численность их населения. Все активней заявляло о себе среднее сословие. Однако феодально-бюрократическое государство оказалось неспособным примениться к требованиям времени. Искусственные ограничения, сдерживавшие внутреннюю и внешнюю торговлю, тормозили развитие экономики. Политика «закрытых дверей», обрекавшая страну на внешнеполитическую изоляцию, наносила также ущерб корейской науке и культуре.
К XVIII в. с особой наглядностью выявляется несостоятельность феодально-бюрократической системы и в выполнении ею своих непосредственных традиционных функций управления, ее неспособность обеспечивать порядок и стабильность в государстве. Не утихала борьба за власть придворных партий, определявшая внутриполитический климат в стране, оттягивавшая мысль и энергию представителей высшего сословия от решения насущных проблем экономики, политики и культуры. Не один век работала эта гигантская мясорубка, приводимая в движение по очереди то одной, то другой вставшей у власти партией, уничтожавшей своих противников. И даже крутые меры государей Ёнджо (1725—1776) и Чонджо (1777—1800), которые сами были видными сирхакистами, мыслителями и учеными, много сделавшими для развития науки, экономики и культуры страны (особенно — Чонджо), не могли ее остановить.
Выход из кризиса сторонники движения «Сирхак» видели в реформах. Они требовали преобразований в самых различных областях жизни. Критикуя современную им систему землепользования с ее поборами и произволом, они настаивали на справедливом наделении землей тех, кто ее обрабатывает. (Так, в трудах Пак Чивона и Чон Ягёна отразились крестьянские представления об уравнительном землепользовании.) Большое внимание они уделяли реформе образования. Одним из их требований было упразднение системы государственных экзаменов на чин, ориентировавшей на книжное, оторванное от жизни знание, на схоластическое толкование древних китайских текстов, отнимавшей на подготовку многие годы. Сторонники «Сирхак» призывали к развитию практических наук, заимствованию научных и технических достижений Китая и Запада, активно выступали за отмену политики «закрытых дверей», тормозившей не только развитие экономики, но и научной мысли Кореи. Они также ратовали за равенство возможностей в получении знаний для представителей всех сословий, призывая создать необходимые условия для талантливых людей из низов, резко критиковали представителей высшего сословия за косность мысли и паразитический образ жизни.
Движение «Сирхак» было единым идеологическим явлением, порожденным определенными историческими условиями, сложившимися в Корее в XVII—XVIII вв., но люди, которые выдвигали и пропагандировали сирхакистские идеи, организационно были разобщены. В литературно-общественной жизни того времени наметились два основных центра, что являлось естественным отражением внутриполитической жизни страны, высшее сословие которой разделилось в XVII в. на две партии — «южную» и «западную» (которая в свою очередь разбилась на две враждующие партии — «стариков» и «молодых»).
Одним из центров притяжения литературных и интеллектуальных сил являлось семейство Ли во главе с Ли Иком (1692—1764), крупным сирхакистом, выдающимся ученым, видным мыслителем и талантливым поэтом, и его племянником Ли Ёнхю — не менее яркой фигурой в истории корейской литературной и общественно-политической мысли. К ним примыкали сыновья Ли Ёнхю — Ли Гахван и Ли Онджин, каждый из которых оставил заметный след в истории корейской литературы и культуры, а также ученики и последовали Ли Ика и Ли Ёнхю — Ан Джонбок (1712—1791), Сим Гвансе (1712—1775), Ли Гванса и др. В этом содружестве ученых, мыслителей и поэтов сформировался и Чон Ягён (лит. имя — Дасан) (1762—1836), виднейший сирхакист, гордость корейской культуры. Это объединение сложилось на базе «южной» оппозиционной партии.
Другое объединение оформилось на основе «западной» партии. Его лидерами были Хон Дэён (1731—1783) и Пак Чивон (1737—1805) — знаменитые деятели «Сирхак». К ним тяготели Ли Согу (1754—?), Пак Чега (1750—1805), Лю Дыккон (1748—?), Ли Донму (1741—1793), которых современники окрестили «четырьмя стихотворцами», отдавая должное их поэтическому дарованию, а также — ряд других учеников и последователей Хон Дэёна и Пак Чивона.
Сторонники «западной» партии занимали высокие государственные посты, они выезжали за границу в составе различных посольств и миссий, довольно частых в XVIII в. Этими преимуществами пользовались люди круга Хон Дэёна — Пак Чивона. Представители же группы Ли Ика — Ли Ёнхю, как правило, были далеки от служебных дел, от активного участия в государственной деятельности и занимались науками. В силу того, что условия, в которых жили и творили представители двух групп сирхакистов, были несколько различны, при единстве общих тенденций (признание необходимости обращения к реальному знанию, отказа от книжной схоластики, необходимости учиться у Китая и европейских стран и т. д.) наблюдалась некоторая разница в их устремлениях и интересах, отражавшаяся и в сфере общественно-политической мысли, и в области литературной, в частности — поэзии. Сами группы сирхакистов осознавались современниками в значительной степени как различные поэтические школы.
Движение «Сирхак» — сложное и противоречивое явление. Объективно деятельность его сторонников была направлена против современной им социальной системы и расшатывала основы феодального общества. Однако осмысление ими общественных явлений не выходило за пределы традиционных, в основном конфуцианских представлений о личности и социуме. Все они осознавали себя преданными подданными государя и, радея о благе государства, видели главную свою задачу в укреплении его устоев, полагая, что распространение знаний, проведение реформ и нравственное оздоровление общества именно этому и будут содействовать.
Сирхакистское движение оказывало давление на правящие круги. Ряд требований сирхакистов был частично проведен в жизнь благодаря усилиям государей Ёнджо и Чонджо. При их поддержке выходили научные издания по истории, географии, агротехнике, медицине и т. д. В 1776 г. была учреждена придворная библиотека (Кюджангак), насчитывавшая к концу века около 180 тыс. томов. Был расширен круг лиц, допускавшихся к государственным экзаменам, отменен ряд жестоких уголовных наказаний и т. д. Немаловажное значение имело постепенное расширение внешней торговли и оживление дипломатических связей с соседними странами. Последнее обстоятельство оказывало огромное воздействие на развитие корейской научной мысли и культуры в целом.
Особенно важными для корейской культуры были связи с Китаем, откуда корейцы получали информацию о достижениях европейской науки (географические карты мира, астрономические теории, математические знания и т. д.), о технических новшествах в различных областях. В Пекине они также знакомились с новинками китайской научной и философской мысли, например, с трудами мыслителя Дай Чжэня (1723—1777) и других китайских философов и ученых XVII—XVIII вв., оказавших влияние на сирхакистов, приобщались к новым веяниям в общественной жизни, письменной словесности, искусстве, приобретали книги.
Активный интерес к достижениям зарубежной научной мысли, идеологическим и религиозным учениям соседствовал в корейской культуре XVII—XVIII вв. с обостренным вниманием к собственным духовным ценностям, прежде всего — истории своего народа. Это внимание определялось двумя тенденциями. Одна, связанная с критическим отношением к действительности, порожденным сирхакистской мыслью, проявилась, например, в пересмотре оценки деятельности некоторых государей правящей династии Ли, утвердившейся в 1392 г., прежде всего — Седжо (1456—1468). В результате этого был посмертно восстановлен в правах ряд лиц, пострадавших от его жестокости, в том числе — некоторые видные деятели культуры.
Другая тенденция, своего рода этнокультурная защитная реакция, не раз возникавшая в периоды усиленных контактов Кореи со своими соседями, нашла выражение также в изучении собственной истории — мифологической и реальной, но — в первую очередь тех ее страниц, которые говорили о славном прошлом, обращение к которым поднимало национальное самоуважение. С этой тенденцией связан и поворот к архаике в сфере государственного ритуала, например, — к погребальному ритуалу времен расцвета Объединенного Силла (VII—X вв.), первого единого корейского государства, ритуалу, за которым кроется миф о Женщине-Солнце и ее родителях. Об этом свидетельствует установление в 1740 г. в г. Кэсоне перед могилой посмертно реабилитированного государственного деятеля и философа Чон Монджу (1337—1392) стелы, в основании которой покоится черепаха, вершину — венчает дракон (черепаха и дракон — пара мифологических родителей, дающих жизнь солярному божеству). Общественная потребность в национально-культурном самоутверждении сливалась с потребностью познать себя, взглянуть на себя новыми глазами, которая реализовалась в появлении трудов не только по истории, но и по этнографии, в изучении собственного языка и литературы, в широком интересе и к письменной поэзии на родном языке.
Как неоднократно случалось в кризисные периоды истории Кореи, в XVII и особенно в XVIII в. с особой остротой встает проблема нравственного состояния общества и в связи с ней — проблема положительной личности. Эпоха выдвинула несколько ее вариантов. Во-первых, явно обозначилась официальная охранительная тенденция. В это время создается своего рода культ преданных подданных — высших чиновников, отказавшихся изменить своему государю и поплатившихся за это жизнью: Чон Монджу, «шестеро казненных» и др. В данном случае удачно сочетались государственные и сирхакистские «интересы», поскольку образцы верности проявили люди, являвшиеся гордостью корейской науки и культуры. Так, в «шестерку казненных» входили Пак Пхэннён, Сон Саммун, Ли Гэ, талантливые ученые, участвовавшие в создании корейской письменности.
Официальный идеал сановника, находящегося на службе, обладающего достоинствами высокообразованной личности, готового отдать жизнь во имя долга вассала, был традиционным для корейской культуры; он создавался не без воздействия конфуцианских представлений о преданном подданном и — с помощью конфуцианской фразеологии. Однако в его основе лежали прежде всего древние корейские воззрения на идеального «младшего», мыслившегося неотъемлемой частью социально значимого лица — «старшего», которые сложились во времена Объединенного Силла.
Эпоха породила также и такие варианты положительной личности, которые в той или иной степени отличались от официального. Один из них был близок официальному — чиновник, находящийся на службе, образованный и принципиальный. Его отличает истовая преданность интересам простого народа, которая проявляется в энергичной деятельности на официальном посту (начальник уезда, например, как это было реально с Пак Чивоном, Чон Ягёном, Пак Чега и другими сирхакистами). В основе этого варианта положительной личности лежит откорректированный сирхакистской мыслью древний конфуцианский идеал чиновника, заботящегося о вверенных ему подданных, как о детях. Сирхакисты, считая готовность к реальной деятельности и участие в ней главным в современном образованном человеке, требовали от чиновника «внимательно вслушиваться в стоны народа». (Ср. приведенное ниже стихотворение Ли Ёнхю.)
Другой вариант положительной личности — человак, свободный от социальных обязательств, или — представитель социальных низов, ценность которого определяется высокими нравственными достоинствами, трезвым умом и его практической деятельностью на благо общества. Этот тип положительного героя возник в результате синтеза нескольких культурных тенденций. В нем угадываются древние конфуцианские представления о высокой нравственности человека как об основной ценности, не зависящей от сословной принадлежности. В нем можно усмотреть и воздействие даосской мысли, склонной к парадоксу, породившей идеал нищего мудреца (ср.: Чжуан-цзы был крайне беден и жил тем, что плел на продажу сандалии), а также идеи утилитаризма — производительного труда, приносящего практическую пользу людям — идеи, развитые еще в трудах древних китайских мыслителей. Кроме того, можно предположить и влияние древних корейских воззрений на личность и социум, сложившихся в Объединенном Силла, согласно которым состояние социума и космоса зависят от любого человека безотносительно к его социальному положению и возрасту, а также — архаической ритуальной традиции, в которой высшее знание связывалось со старостью и нищенством (ср. фигуру старца-жреца в солярном культе). И, разумеется, этот идеал поддерживался демократическими тенденциями эпохи, отражавшими рост активности среднего сословия и низов общества.
По-прежнему продолжает существовать традиционный тип литературного героя, за которым стоит вполне реальная для того времени модель поведения и образа жизни, — чиновника, ушедшего со службы, порвавшего с миром суеты и удалившегося на лоно природы. Тема ухода от мира, появившаяся в корейской литературе в XII—XIII вв., оставалась одной из постоянных ее тем вплоть до XX в. Порожденная социальной нестабильностью, особенно актуальная в периоды обостренной борьбы придворных партий, она звучит и в XVIII в., питая пейзажную лирику. Однако если ранее уходу со службы корейская общественная мысль не находила достойной альтернативы, то в период расцвета «Сирхак» она противопоставила анахорету идеал положительной личности сирхакистского типа. Эта оппозиция хорошо заметна в упомянутом стихотворении Ли Ёнхю, в котором автор, напутствуя своего друга — чиновника, едущего на должность, предостерегает его от сочинения пейзажных стихов.
Укрепляет свои позиции в литературе герой (и автор) из средних и низших слоев общества, вошедший в нее веком ранее благодаря поэзии на родном языке. В прозе — повести и романе — это обездоленный герой, который обретает славу и высокие посты только благодаря личным качествам. Не претендуя на нормативность, он вносит свою долю в общий идеал эпохи, утверждая активную жизненную позицию личности.
Характерной особенностью времени было внимание к поэзии акпу (кит. юэфу), виду литературы, традиционно связанному с народным поэтическим творчеством. В течение XVIII в. создается более десятка сборников, содержащих иногда до ста и более произведений, как, например, сборник Ли Ика «Акпу Сонхо», оказавший большое влияние на творчество поэтов-современников. Акпу этого периода слагались на сюжеты древних преданий и легенд, посвящались мифологическим и историческим персонажам корейской древности. Например, сборник Лим Чхантхэка (1680—1721) «Хэдон акпу» («Акпу Страны, что к востоку от моря»), содержащий 35 произведений, включает «Стихи о Тангуне», стихи «Тигр Пэктусана» и др., обращенные к мифологическому и историческому прошлому корейского народа. Сборник Ли Гванса (1705—1777) «Тонгук акпу» («Акпу Восточного государства») содержит 30 стихотворений; среди них — «Алтарь на горе Тхэбэксан» — стихотворение, посвященное славным страницам корейской истории, «Улица, над которой луна ясна» — стихотворение, героем которого является легендарный жрец древности Чхоён, и т. д. В акпу авторов XVIII в. отражались раздумья об историческом прошлом страны, как, например, в «Пяти произведениях в стиле акпу», созданных выдающимся историком Ан Джонбоком («Сдерживаю чувства, вглядываясь в историю Восточного государства» и др.).
Особое направление в акпу составляют стихотворения — переводы народных песен или корейских стихов, написанных в народном стиле, а также — корейских поэтических произведений в жанре сиджо. Сборник Хон Нянхо «Чхонгу тангок» («Короткие напевы Страны зеленых холмов»), акпу Нам Юёна (1698—1773) и др. В этот период на хамун переводятся не только сиджо, но и произведения, созданные в другом национальном поэтическом жанре — каса. Именно в XVIII в. были переведены известные поэмы Чон Чхоля (1537—1594).
Обращение авторов XVIII в., писавших на ханмуне, к поэзии на родном языке было одним из проявлений внимания корейской культуры к своим национальным истокам. Такого рода переводческая работа свидетельствует о стремлении деятелей корейской культуры «повысить в ранге» поэтические произведения на родном языке, введя их в сферу словесности на ханмуне. За этим кроется также желание помочь национальной поэзии обрести известность за пределами страны. Сходное явление в истории Кореи отмечалось ранее, особенно в IX—X вв., во времена широких контактов корейского государства с внешним миром, стимулировавших вспышку национально-культурного самоутверждения перед лицом Китая.
Эта тенденция корейской культуры XVIII в. — обостренный интерес к национальным аспектам корейской духовной культуры — проявлялась прежде всего в деятельности сирхакистской группы во главе с Ли Иком и Ли Ёнхю (лит. имя — Отшельник из Хехвана). Изучение отечественной истории, преданий, легенд и т. д. накладывало отпечаток не только на поэтическое творчество. Оно отражалось и на их общественно-политической мысли, сказываясь в стремлении нащупать пути развития своего государства, отечественной культуры на основе усвоения знания иных стран и осмысления собственного исторического опыта. Высшим проявлением этой тенденции было творчество выдающегося мыслителя Чон Ягёна, предложившего программу преобразований общества на базе утопических идей о социальной справедливости, подсказанных архаическими общинными традициями.
Заметные сдвиги происходили почти во всех видах и жанрах поэзии на ханмуне, в том числе и в стихах — си (кит. ши). При сохранении традиционной тематики (социальная критика, пейзажная лирика и т. д.) характер их содержания явно менялся, приближаясь к корейской действительности XVIII в. Примером может служить стихотворение Ли Ёнхю «Отшельник из Хехвана черновиком стихотворения — си напутствует Сима-посла по имени Гвансе, едущего на должность в Ёнчхон»:
Средь простого народа в обычае — простые слова.
Литераторы же их не употребляют.
Вы — разом оправдайте их,
Дайте понять литераторам их важность.
Ёнчхон — захолустье, да к тому же — малое.
Занять в нем высокий пост — это и есть думать о людях.
Прошу Вас, делая вид, что любуетесь солнцем, луной и скалами,
Внимательно вслушиваться в стоны народа.
Знаками на письме не воспевайте ветер и луну,
В словах не устремляйтесь к чаре с вином.
Рассказывайте только о должности, которую вы исполняете.
Это и полагайте истинным литературным творением!
В этом стихотворении автор обращается к своему единомышленнику, поэту Сим Гвансе. В нем слышится сирхакистский призыв к конкретному действию на благо общества: вникать в нужды обиженных и страждущих, помогать им, не позволять себе даже в свободное время отвлекаться на воспевание пейзажей и вина — вот истинное назначение человека, находящегося на государственной службе. Отражение же этой деятельности в поэтическом слове — основная задача сирхакиста как поэта.
Поэзии на ханмуне, обращенной к социальной проблематике, особенно творениям сирхакистов, свойственна резкая публицистичность. Однако это не мешало им быть талантливыми пейзажистами и тонкими лириками. Многогранным было творчество Чон Ягёна, равно сильного и в социальной критике (например, стихотворение «Охваченный тревогой», в котором он с болью и горечыо пишет об алчности, жестокости власть имущих и о низком нравственном состоянии общества, не способного дать им отпор), и в пейзажной живописи словом (например, «Вода и камень», стихотворение, в котором мастерски воссоздана картина столкновения противоборствующих сил природы). Пак Чивону принадлежат стихи, содержащие резкую критику конфуцианских схоластов, далеких от понимания жизненных интересов государства, отставших от времени и смешных в своих амбициях представлять истинное знание («Отшельнику из Чхвасо»). В то же время современники высоко оценивали небольшое, полное трагизма стихотворение Пак Чивона «Ёнам вспоминает усопшего старшего брата» и поэму «Из беседки Чхонсок наблюдаю, как рождается солнце», состоящую из семидесяти строк.
Поэма занимает особое место в корейской литературе XVIII в. В ней сопоставлены два плана. Один — это план конкретного пейзажа, который открывается взору из знаменитой беседки Чхонсок (Скопление скал), расположенной на морском побережье в горах Кымгансан. Он изображается как динамическая картина восхода солнца над бурным и холодным морем, насыщенная цветом, звуком, движением. Второй план — мифологический — грандиозная панорама действия космических сил, облеченных в мифологические образы. Рождение солнца изображается в поэме как результат столкновения мощных космических сил, мешающих появлению солнца, с силами, содействующими его рождению, в ходе вечного взаимного противоборства которых появляется дневное светило.
Поэт, наблюдающий с обрыва в ночной темноте бурю на море, внимающий грохоту волн о скалы и вою ветра, ощущающий пронзительный холод, становится причастным космическому действу. Реальный ночной пейзаж воспринимается как зрелище первозданного хаоса, которое сменяется картинами титанических усилий божеств, стремящихся явить миру солнце. Этапы его зарождения и появления — этапы перехода к организованному космосу. Предвестие восхода — начало устроения мира:
Небо и земля не расчленены,
но начинают обретать границы.
Красной чертой
единое делится надвое вдоль.
Солнце рождается трудно. Прослеживаются все этапы его появления, отмеченные особыми разновидностями формы, все переходы его очертаний — от крохотной красной точки (прыщика на лице воды) к тонкой красной черте, затем — к зыбкому прямоугольнику, а от него — эллипсу (вытянутое, как кувшин) и, наконец, — к кругу (колесо повозки). И за каждый этап идет сражение. Но вот битва выиграна, силы света торжествуют над силами хаоса, холода и мрака:
Почти круглое, но еще не подобное колесу,
а вытянутое, будто глиняный кувшин,
Оно то появляется, то погружается в воду,
и словно слышится плеск волны о скалу.
Десять тысяч вещей стали видны,
как и в прошлый день.
Будто есть некто, кто обеими руками
разом поддерживает его и вздымает вверх!
Так настает новый день.
Пак Чивон в поэме обращается к китайским мифологическим образам, обнаруживая блестящую эрудицию в области китайской древности. Однако сам факт обращения поэта к солярному мифологическому сюжету — рождению солнца — может рассматриваться как дань местной мифологической традиции, в которой (в отличие от китайской) солярная проблематика занимала центральное место. Внимание к мифологической проблематике сближает поэму Пак Чивона с поэзией акпу, обращенной к корейским мифам, преданиям и легендам.
Поэзия на ханмуне в это время осознавалась как явление, принадлежащее собственно корейской литературе и культуре, обладающее присущими только ей особенностями. «Я — кореец. И с удовольствием слагаю корейские си», — писал Чон Ягён. Это осмысление базировалось не только на личном поэтическом опыте мыслителей-сирхакистов. Оно поддерживалось и корейской наукой того времени, вырастая как неизбежное следствие настойчивого изучения деятелями «Сирхак» отечественной культурной традиции — истории, языка, литературы. Поэзия на ханмуне в этот период исследуется в связи с проблемами корейского языка и фонетики. Создаются различные словари — китайско-корейские и словари китайских рифм. Так, в словаре рифм, составленном знатоком поэзии, известным ученым и государственным деятелем Хон Гехи (1703—1771) были учтены фонетические изменения, происшедшие в корейском языке за последние столетия.
Осознанию поэзии на ханмуне как национального корейского достояния способствовало еще одно существенное обстоятельство. XVIII в. был временем активных дипломатических и торговых контактов корейского государства со своими соседями. И у корейцев появилась возможность сравнивать стихи на ханмуне с современной им поэзией Китая, а также — с китаеязычной поэзией Японии и Вьетнама. Кроме того поэзия на ханмуне играла большую роль как средство общения. Во время встреч корейцев с представителями стран дальневосточного региона, для которых китайская письменная традиция была важнейшей составной частью их культуры, обычно «спрашивали кистью», «разговаривали, взяв кисть и бумагу», т. е. апеллировали к значению иероглифа, минуя фонетику. Во время дипломатических встреч было принято экспромтом сочинять стихи и обмениваться ими. Особой популярностью пользовались «стихи на рифмы заданного стихотворения»: в стихотворном ответе полагалось использовать рифмы стихотворения, с которым обращался собеседник. Не случайно послами назначались видные государственные деятели, которые были одновременно известными учеными и поэтами. В состав посольств включались люди, способные наилучшим образом представить корейское государство перед лицом внешнего мира. Так, одно из них, посетившее Пекин в 1760 г., возглавлял Хон Гехи, который ранее, в 1748 г., направлялся во главе большого посольства в г. Эдо, столицу Японии. В составе посольств в Китае побывал ряд сирхакистов (Хон Дэён, Пак Чивон, Пак Чега), некоторые — неоднократно. Поэтическое дарование нередко являлось главным резоном в пользу включения того или иного чиновника в состав посольства.
Особую значимость имели посольства в Пекин. Они позволяли приобщиться к культуре современного Китая и через него к достижениям европейской цивилизации. По традиции прибывшие с посольством корейцы устанавливали отношения с посольствами других стран, находившимися в то же время в Китае. Так, в XVII—XVIII вв. сложились дружественные отношения между корейскими и вьетнамскими посольствами. На встречах во время бесед «с помощью кисти и бумаги» происходил обмен стихами, обсуждались литературные и научные проблемы. Эти беседы были не только приятным препровождением времени на одинаковый манер образованных людей, но — контактами лучших умов Кореи и Вьетнама (Хон Гехи — Ле Куй Дон) в тот период, когда Дальний Восток был охвачен идеями социальных преобразований на основе реального знания и уважения к внесословной ценности личности. Дружеские и творческие связи поддерживались перепиской и сохранялись на долгие годы.
Ни до, ни после корейская поэзия не выходила в столь широких масштабах за пределы государства, как в XVIII в. Например, как сообщал в своем отчете на имя государя Ким Ингём (см. ниже), за время пребывания на территории Японии членами корейского посольства 1763—1764 гг. было сочинено и подарено жителям этой страны несколько тысяч стихотворений. Эти экспромты ценились не только как поэтические произведения, но и как образцы каллиграфии. В одном из своих произведений Пак Чивон сообщает интересные сведения о рано умершем талантливом поэте У Сане и приводит его стихи. У Сан не был оценен по достоинству у себя на родине, но его талант был признан в Японии, которую он посетил в составе посольства в качестве переводчика. По пути в Эдо он по просьбе местных жителей написал и раздарил автографы нескольких сотен стихотворений. На обратном же пути — узнал, что они уже были напечатаны и получили широкое распространение. Встречи послов при дворе протокольно фиксировались; записывались также и стихи, которыми обменивались обе стороны. Они объединялись в сборники и тиражировались ксилографическим способом. Таким образом факты дипломатических контактов (посольства в Японию, например, в XVII—XVIII вв. посылались раз в десять — двадцать лет), перерастали в литературные явления. Корейская поэзия на ханмуне проникала в соседние страны и иными путями. Известны отдельные случаи издания сборников корейских поэтов за рубежом, как, например, сборника стихов выдающейся корейской поэтессы XVI в. Хо Нансорхон (впервые издан в Японии в 1692 г. и вторично в 1711 г.).
Особую роль в эту пору играет содружество поэтов во главе с Ким Чхонтхэком и Ким Суджаном (1690—?), получившее название «Собрание поэтов на горе Кёнджонсан» («Кёнджонсан кадан»). В него входили Ким Юги, Ким Сонги, Пак Мунык, Тхак Джухан и др. В основном это были люди не служилые, не знатные или занимавшие высокие должности, но оставившие службу ради занятий поэзией, как Ким Чхонтхэк и Ким Суджан. Однако по уровню духовных и литературных запросов члены «Собрания поэтов» не уступали литературной элите. Они исполняли и обсуждали стихотворения, изучали и анализировали произведения прославленных поэтов, корейских авторов древности и современности. Показательно одно из длинных сиджо Ким Суджана:
Я видел сон. Я встретил «небожителей, изгнанных с небес».
В Юэянский терем мы вместе поднялись
И сели пировать как лучшие друзья.
Там были Лу Чжун-лянь, Ду Му, Су Ши,
Люй Янь, Лю Лин и Бо Цзюй-и,
Наш Чхве Чхивон и Цзя Сю-фу...
В этом стихотворении названы имена лучших с точки зрения Ким Суджана мастеров стиха. Из них семь — китайские поэты и один — корейский. Набор имен «лучшей восьмерки» нестандартен: в него не вошли, например, имена великих поэтов эпохи Тан — Ли Бо и Ду Фу, которых было принято называть в числе первых, но оказались включенными Лу Чжун-лянь, Люй Янь, Цзя Сю-фу, творчество которых сравнительно редко привлекало внимание корейцев. Это характеризует Ким Суджана как автора с широким кругозором, достаточно свободного в своих поэтических пристрастиях.
Знаменательным является и обращение к имени Чхве Чхивона (857—?), крупнейшего поэта древности, писавшего на ханмуне, чье поэтическое наследие долгое время оставалось как бы в тени. Оно говорит о переоценке ранней национальной поэтической традиции, в чем сказался дух времени — внимание к собственным культурным корням и уважительное отношение к поэзии на ханмуне.
За исключением Ким Чхонтхэка и Ким Суджана, известных авторов, оставивших после себя до ста и более сиджо и длинных сиджо, остальные участники «Собрания поэтов» снискали популярность прежде всего как профессиональные музыканты, певцы-исполнители и лишь немногие как поэты-творцы, создавшие всего по два — три сиджо. Основная заслуга этого поэтического общества — собирательство и пропаганда корейской поэзии на родном языке. Его лидерам корейская культура обязана появлением двух крупнейших антологий корейской поэзии. В 1727 г. увидели свет «Чхонгу ёнон» («Песни Страны зеленых холмов») Ким Чхонтхэка. В эту антологию вошло около тысячи стихотворений на корейском языке в различных жанрах. В 1763 г. завершил работу над антологией «Хэдон каё» («Песни Страны к востоку от моря») Ким Суджан, включивший в нее около 900 корейских стихотворений.
Деятельность лидеров «Собрания поэтов» оказала большое влияние на корейские поэтические круги. Возможно, в этом же столетии были изданы «Когым кагок» («Напевы древние и новые»), «Тон га сон» («Избранные песни Востока»). Первая антология включает в себя около 300 стихотворений корейских поэтов (на родном языке) и китайских авторов, вторая — более 200 стихотворений на корейском языке. Всего на протяжении XVIII—XIX вв. было создано около десятка различного рода поэтических антологий.
По мнению историков корейской литературы, XVIII в. — это время хождения по торным дорогам, уже проложенным предшественниками, время собирания и издания антологий, однако это столетие выдвинуло ряд поэтов, стихи которых способны украсить любую антологию. Это прежде всего Ким Чхонтхэк и Ким Суджан, Чу Ыйсик и Ким Самхён, Чо Мёнхи и Ли Джонбо, Ким Дусон и др.
Все большее место занимают в поэзии на родном языке длинные сиджо. В них, пожалуй, ярче всего выражено новое мироощущение эпохи. Человек, в силу даосско-буддийских воззрений традиционно ощущавший себя частицей великого и вечного космоса, здесь перестает осознаваться некоей сущностью, лишенной социально-бытовых примет, равно как и — звеном в социальных отношениях «высшего» уровня: государь — подданный. Почувствовав себя свободным, не привязанным ни к какому сверхпорядку, он обращается к чисто человеческому миру. Этот мир, своего рода микрокосм, не так уж велик, но зато центр его — земной человек, радующийся жизни или сетующий на свои житейские незадачи, посмеивающийся и над другими, и над самим собой, метко и зло клеймящий бездельников и дармоедов. И все, что связано с его немудреной жизнью, — любовные интрижки, семейные ссоры, торговля на базаре — отныне важно и достойно быть предметом поэзии. Изменение картины мира, которое привело к рождению веком ранее длинных сиджо, объясняется осознанием в обществе сложности и многообразия материального мира и обычной человеческой жизни. Происходит резкий поворот к конкретному изображению действительности, увеличивается вес бытовой и психологической детали. В поэзию вливается разговорная речь, большое место начинает занимать диалог:
«Когда за рекою на Лунной скале
Ночью сова закричит,
Это примета верная:
Скоро умрет наложница —
Дура, змея ехидная,
Молодая, да ранняя».
«Что это вы, госпожа,
Несусветное говорите?
Я-то знаю, тогда умрет
Первая жена — старая хрычовка.
Поделом! Не следит за хозяином,
Лишь завидует юной наложнице».
(Сиджо неизвестного автора.
Перевод Н. Мальцевой)
Казалось бы, в длинных сиджо отвергается все, что предшествовало им в поэтической традиции. Однако это не так. Идет обычный процесс переосмысления традиции в новую эпоху. Необычна сама эпоха. В длинных сиджо, если приглядеться внимательней, свободно развиваются самые различные возможности древней поэзии хянга (VI—X вв.), каё периода Корё (X—XIV вв.), сиджо, а также каса. Человек в длинных сиджо активен как личность, ему свойственно стремление к энергичному самоутверждению. И мы узнаем этот импульс: нечто похожее было в хянга и сиджо. Однако здесь утверждает свое человеческое достоинство личность социально приниженная.
Человек в длинных сиджо динамичен, склонен к «перемещениям» («С молодой своей женою поселился я в горах...»), в чем можно усмотреть явное сходство с каё (например, «Зеленые горы»), не говоря уже о каса. К каё восходит также то внимание к любовной тематике, которое занимает в длином сиджо едва ли не центральное место. Лирический герой любовных стихотворений, независимо от того, «он» это или «она», одинаково деятелен, обладает большим чувством юмора, наблюдателен. При этом ему не чуждо стремление взглянуть на себя со стороны именно в тот момент, когда он оказался в смешной ситуации:
Мой милый, за горой живущий,
Мне обещал: «К тебе приду!»
И я, поужинав пораньше,
Встречать любимого пошла.
Прошла сквозь первые ворота —
Ворота снова предо мной.
Вот я взбежала на пригорок
И, руку приложив к глазам,
Смотрю на гору пред собою,
На тех, кто там идет, гляжу.
Там что-то вдалеке чернеет
Или белеет — не пойму.
Решила я, что это милый,
И шляпу за спину скорей,
Чулки за пазуху я прячу
И в руки башмаки беру.
По кочкам я бегу, по лужам, —
Стрелою я лечу туда,
Чтоб лаской милого приветить,
И что же вижу пред собой?!
Да это конопли охапки,
Что в третий день седьмой луны
В снопы связали для просушки, —
Так я обманута была.
И хорошо, что ночь настала,
Что было бы со мною днем?!
Меня бы люди засмеяли...
(Перевод А. Ахматовой)
Появление в длинных сиджо точки зрения на себя со стороны отражало общую тенденцию в корейской поэзии на родном языке — усиление психологизма в восприятии внешнего мира и повышенное внимание к смене психологических состояний личности.
Примерно та же эволюция, которую проделало сиджо на пути к длинному сиджо, произошла и с другим традиционным жанром средневековой поэзии на корейском языке — каса. Жанр каса (поэма) более полутора веков развивался под влиянием творчества выдающегос