Его книга "Самураи. Военная история" (432 с. Евразия. Санкт-Петербург, 1999. Тир. 5000), первое издание которой вышло в 1977 г., является очерком японской военной истории как истории японского воинского сословия с момента его зарождения до его падения во второй половине Х1Х века. В 1996 г. вышло второе, исправленное, ее издание, а интервале между ними Тёрнбулл опубликовал более восьми книг, в которых в той или иной степени затрагивается история самурайского сословия или связанной с ним средневековой японской воинской традиции.

    "Самураи. Военная история" считается одним из лучших обобщающих исследований по затронутой теме и, собственно, первым большим исследованием по этой теме, переведенным у нас. Книга написана живым и образным языком, легко читается. Но мы хотели бы проанализировать не книгу в целом, а остановиться на той ее главе, которая посвящена корейской кампании 1592–1598 гг., известной в отечественной историографии под названием "Имджинская война", и которая представляет самостоятельный интерес.

    Дело в том, что история собственно корейской воинской традиции, исследованием которой я занимаюсь с 1986 г., на Западе малоизвестна, и посвященные ей работы в основном касаются ее взаимодействия с иными традициями, главным образом, с японской. И потому считающиеся классикой работы Тёрнбулла там весьма популярны и были неоднократно рекомендованы мне в ходе подготовки моей кандидатской диссертации, посвященной корейской воинской традиции в период с VI по XVП вв. К сожалению, в то время труды Тёрнбулла оказались мне недоступны, и вот лишь сейчас ко мне в руки попал вышедший в 1999 г. в Санкт-Петербурге русский перевод второго издания книги "Самураи. Военная история", который заставил меня взяться за перо, ибо данный там очерк корейской воинской традиции и Имджинской войны страдает достаточно большим количеством слабых мест, анализу которых и посвящена эта рецензия.

    Начнем с того, что, прекрасно зная японские реалии, автор плохо представляет себе реалии средневековой Кореи, что хорошо видно даже из вступления, в котором Тёрнбулл пишет: "Между Японией и Китаем лежит Корея, гордая независимая страна, объединившаяся в 1392 году. Она все еще была китайским протекторатом, но тем не менее считала себя равной Японии. Отношения между Кореей и Японией долгие годы оставались довольно прохладными, главным образом из-за набегов японских пиратов" (с. 294).

    Напомним Тёрнбуллу историю Страны Утренней Свежести. Корея являлась единым государством со времени образования Объединенного Силла, то есть с 668 г., а 1392 год есть год установления в ней династии Ли. Хотя корейский ван считался вассалом китайского императора, говорить о системе отношений, аналогичных европейскому понятию “протекторат”, было бы крайне неверно. Действительно обладавший слабым политическим лидерством корейский ван был, тем не менее, абсолютным монархом, свободным в выборе как внешней, так и внутренней политики.

    Под словами же "считала себя равной Японии" Тёрнбулл, возможно, подразумевал то, что послы корейского вана, находившегося в иерархии владык на ранг ниже китайского императора, вели переговоры с представителями сёгуна, чей статус внутри Японии также был на ранг ниже императорского, но в этом случае речь идет о действительном равенстве дипломатических рангов согласно нормам протокола.

    По-видимому, автор не до конца представляет себе ситуацию с японскими морскими пиратами вако. Это были не набеги дюжины-другой разбойников, а воинские отряды, которые могли насчитывать две-три тысячи человек и углубляться на территорию Кореи на 25–30 км. И немало известных корейских военачальников, в числе которых и Ли Сонге, основатель династии Ли, выдвинулось в борьбе с ними.

    Что же до корейско-японских отношений, то из поля зрения Тёрнбулла выпали и факты карательных экспедиций корейского флота на Цусиму в 1389 и 1420 гг. (Хальберт, том 1, сс. 289, 304 - Смотри полный список использованной литературы. после текста статьи.) и положение "лиц японской национальности" в городах на юге Кореи, особенно – их восстание 1510 г., после которого корейский двор предпринял по отношению к ним ряд репрессивных мер

    Далее. По мнению Тёрнбулла, корейское общество состояло только из двух классов: аристократии, сравниваемой им с изнеженной японской аристократией периода Хэйан, ("только без самураев, способных ее защитить") и рабов (с. 297).

    Безусловно, в Корее, где общество управлялось не аристократией, а превратившимися в аристократию чиновниками, не существовало сословия профессиональных военных, аналогичного самурайскому сословию в Японии или рыцарскому сословию в Европе (условно). Однако отсутствие военного сословия далеко не всегда говорит о слабости армии или военной мощи страны. Ситуация, когда защита страны лежит на плечах военного сословия, является лишь одним из вариантов военной организации армии, не характерным ни для Кореи, ни для Китая.

    Особенности корейской воинской традиции автор, к сожалению, знает еще хуже, чем корейское общество. По его мнению, как по своему вооружению, так и по организации, корейская армия конца XVI в. значительно уступала японской.

    Как человека, в течение относительно долгого времени занимавшегося историей корейского оружия, меня более всего позабавил пассаж о том, что корейские мечи были "короткими обоюдоострыми колющими кинжалами" (с. 297) и абсолютно жалкими по сравнению с японскими клинками. Откуда Тёрнбулл это взял, непонятно. Традиционная форма корейского меча сложилась к ХII в., и по длине корейские мечи того времени не уступали японской катане, да, собственно, и формой клинка от нее тоже не отличались (хотя качеством, безусловно, да), что, кстати, хорошо видно на приведенной в книге в качестве иллюстрации ксилографии, где японцы атакуют убегающее корейское войско, ибо последнее вооружено мечами, не уступающими японским по длине и имеющими ту же форму (с.313).

    Корейские короткие клинки для ближнего боя имели общую длину от 60 до 85 см., в то время как клинки индивидуальных бойцов (командиров) имели рукоять длиной 30 см. и лезвие длиной около 1 м. Прямые обоюдоострые варианты среди них действительно есть, но те клинки, которые есть в экспозиции Музея Корейской Военной Академии (и которые я там видел своими глазами), имеют длину от 82 до 92 см., из которых 22,6 см. приходится на рукоять. При этом обоюдоострый клинок XVI в. (так называемый "меч семи звезд"), принадлежащий адмиралу Ли Окки и, судя по виду клинка, бывший его рабочим, а не церемониальным, оружием, имеет длину клинка 69,2 см.

    Если же речь идет о том типе прямого обоюдоострого меча, который известен под названием "ингом", то имеющиеся в Музее Корейской Военной Академии образцы этого оружия XVI-XVII вв. имеют общую длину от 115,6 до 134,4 см. при ширине клинка в 5-6 см., являясь достаточно грозным оружием, которое держали преимущественно двумя руками, и его тоже "жалким" назвать сложно.

    О прочем оружии Тёрнбулл говорит очень мало, разве что упоминая о вере корейцев в несокрушимость цепа как оружия всадников. Выбор именно такого оружия, действительно, не мог не обратить на себя внимание, а сбивание цепом определенного числа искусственных голов входило в программу экзаменов корейского военного чиновника (Хальберт, том 1, с.358.). При этом досадно, что Тёрнбулл упустил из виду тактико-технические характеристики корейского лука, который, в отличие от японского, был составным композитным и превосходил дайкю (несмотря на большие размеры последнего) как по дальнобойности, так и по убойной силе. Бамбуковая стрела, выпущенная из такого лука, летела на 180 метров (металлическая на 560) и была способна поражать мишени. Для сравнения: известные состязания в буддийском Храме Тридцати Трех Пролетов включали в себя не стрельбу по мишеням, а заключались в том, что выстреливший по настильной траектории должен был просто коснуться стрелой занавеса на противоположном конце галереи, длина которой была 140 м.

    Заметим, что корейские луки ХVI-ХVII вв., присутствующие как в Музее Корейской Военной Академии в Сеуле, так и в Музее Антропологии и Этнографии в Санкт-Петербурге, имеют длину от 127,5 до 187 см.

    Кстати, именно то, что корейский народ все-таки более или менее сохранил свою традицию стрельбы из лука, было связано и с отсутствием у корейской армии мушкетного вооружения. Против корейских доспехов мушкетная пуля не имела значительного преимущества перед стрелой, которая очень часто несла на себе зажигательный заряд (Тёрнбулл тоже часто упоминает такие "огненные стрелы"). Кроме того, лук отличается большей скорострельностью, а в условиях сражения на море фитильное ружье значительно чаще отказывает из-за ветра и сырости.

    Заметим, что убойное расстояние мушкетов, которыми была вооружена японская армия, составляет 200 м. Пеший воин в доспехах и при оружии, не говоря уже о всаднике, пробегает это расстояние менее, чем за минуту (другой вопрос – что он способен сделать в ближнем бою после подобного забега, а также, какое отношение этот пассаж имеет к корейцам, учитывая упоминаемое ниже их стремление оттянуть рукопашную до последнего момента, а желательно – даже не вступать в нее. Впрочем, это мои соображения и правкой не являются!), что фактически исключает возможность второго выстрела по нему, так как перезарядка мушкета требует большего времени, чем изготовка к ближнему бою. Этим объясняется постановка стрелков в три шеренги, создание противоконных заграждений и так далее.

    Не совсем четко представляет себе Тёрнбулл и защитное вооружение корейского воина. По его словам, "в качестве доспехов офицеры и кавалерия носили длинные кафтаны, укрепленные кожей и металлическими заклепками, которые надевались поверх кольчуги, и простой кожаный или железный шлем" (с. 298). Заметим, что кожаный кафтан поверх кольчуги является сам по себе достаточно неплохим вариантом бронирования. Однако наиболее часто в корейской армии использовались не кольчуги, а так называемые бригантинные доспехи, в которых металлические пластинки или чешуйки крепились к кожаной или тканевой основе изнутри с помощью металлических заклепок. Скорее всего, Тёрнбулл принял их за кожаные доспехи, неверно истолковав их изображение на рисунках или гравюрах. Хотя бригантинные доспехи отличаются от японского по конструкции, они предохраняют от меча или стрелы, пожалуй, не хуже. Впрочем, Тёрнбулл прав относительно того, что японская армия, особенно ее рядовой состав, была лучше оснащена защитным вооружением, ибо большая часть корейских пехотинцев вообще могла не иметь никаких доспехов.

    Вызывает сомнение и декларируемый Тёрнбуллом факт о том, что первые фитильные мушкеты были преподнесены корейскому вану японскими послами в августе 1579 года, и что именно в это время корейцы впервые увидели ружьё. Представляется, что, хотя корейская армия и не была оснащена ружьями европейского образца, корейцы имели достаточное представление об огнестрельном оружии. Известно, что первые учебные артиллерийские стрельбы состоялись в Корее в 1356 г., еще в период Корё, а в 1377 г. был создан Департамент пороховой артиллерии. Начиная ХIV в., в Корее было создано несколько трудов, посвященных технике изготовления и применения пушек, а также – процессу изготовления черного пороха. Первый корабль, оснащенный артиллерийским вооружением, был построен в 1389 г. для борьбы с вако. Более того, заметим, что по уровню насыщенности войск артиллерией и разработанности этого вида вооружения на момент начала Имджинской войны Корея превосходила Японию. Среди разнообразных видов этого огнестрельного оружия было и малокалиберное, аналогичное ружьям.

    Корейскую армию Тёрнбулл считает толпой, полностью лишенной патриотизма. По его мнению, от военной службы стремились откупиться все, кроме самых бедных. Действительно, защита страны лежала тогда на плечах многочисленной, но слабоуправляемой, армии, набираемой за счет реестровых списков. В начале правления династии Ли армия комплектовалась на основе всеобщей воинской повинности, которая рассматривалась крестьянами как одна из многочисленных повинностей в общем списке. Это усугублялось тем, что солдат часто использовали не для несения военной службы, а на общественных работах. В 1537 г. практика откупа от службы в армии была узаконена и превращена в военный налог ("кунпхо"), введение которого на общем фоне кризиса корейской бюрократической системы окончательно развалило армию, которая стала страдать от недоукомплектованности и большого числа "мертвых душ".

    Значительно лучше Тёрнбулл знает корейский флот, демонстрируя большой пиетет по отношению к Ли Сунсину и кораблю-черепахе (кобуксону). Но продиктовано это отношение не столько данными японских источников, сколько книгой Андервуда о корейских кораблях, в которой талантливому корейскому адмиралу посвящена специальная глава. Правда, и в этом вопросе у Тёрнбулла есть некоторые недочеты, – бомбы метались не из катапульт, как считает Тёрнбулл, а из орудий типа "вангу", подобных мортире и применяемых, согласно Бутсу, в Корее чаще, чем в Китае или Японии. О популярности корейской мортиры упоминает и Хальберт ( том 1, с. 408).

    Далее. Тёрнбулл пишет, что большинство японских кораблей имело "один квадратный парус и весла в дополнение к нему, поскольку не могли лавировать" (с.306) без весел. Этим Тёрнбулл объясняет слабость японского флота по сравнению с корейским. Но, согласно известным ему данным Андервуда, корейские корабли также ходили под квадратным парусом, хотя имели большие размеры, большее число мачт и отличались лучшей маневренностью. Средний корейский военный корабль периода Имджинской войны имел две мачты, водоизмещение 100-200 тонн и от 20 до 32 весел, каждым из которых одновременно управляло от 2-х до 6-ти гребцов. Он имел до 10 м. в высоту и 20-ти в длину, мог брать на борт более 200 человек команды и был оснащен артиллерийским вооружением, состоящим от 12 до 70 орудий. Дело было не столько в парусах, сколько в разном выборе тактики морского боя.

    Отметив слабое знакомство автора с корейской воинской традицией, теперь коснемся описания им собственно хода войны. Многие детали, приведенные Тёрнбуллом, нам малоизвестны, а его трактовки отдельных событий часто отличаются от принятых у нас.

    Тёрнбулл приводит подробные сведения о составе и организации японской армии, из которых становится понятно, что корейская экспедиция была задумана Хидэёси не для того, чтобы избавиться от политических конкурентов. Все основные противники Хидэёси остались в Японии. С другой стороны, Тёрнбулл разделяет тезис о том, что Хидэёси нужно было как-то задействовать большое количество хорошо подготовленных воинов, которые после объединения страны оказались своего рода балластом.

    Тёрнбулл неоднократно подчеркивает неготовность Кореи к войне, слабость и некомпетентность корейских военачальников, несовершенство корейской армии. Однако эти его представления основаны или на японских источниках, или на элементарном незнании фактов. Так, Тёрнбулл пишет, что "корейские послы пришли к выводу, что война между двумя странами неизбежна" (с.295), и предупредили Китай о неизбежности агрессии. В действительности страна во многом оказалась не готовой к войне именно из-за поразившей общество фракционной борьбы. Посольство в Японии собрало богатую и достоверную информацию, но принадлежащие к противоборствующим придворным фракциям посол и его заместитель из принципа прислали отчеты противоположного содержания, так что, не зная, кому верить, двор остановился в нерешительности – и время для подготовки страны к войне было упущено. Достаточно громоздкая корейская бюрократическая машина не успела осуществить должный комплекс приготовлений, а после начала вторжения – быстро и эффективно собрать войска, которые были разбиты японцами по частям.

    Тёрнбулл правильно характеризует рельеф Кореи как идеальный для ведения партизанской войны и абсолютно точно показывает неготовность японской армии к такому типу военных действий главным образом потому, что японского крестьянина обычно не волновали сражения между даймё, и он никогда не выступал в качестве противостоящей им силы. Однако, будучи очарован великими героями и выдающимися сражениями, автор книги почти не придает значения роли "Армии справедливости", чьи сражения кажутся ему мелкими стычками. Действительно, хотя отряды Ыйбён существовали в среднем 2-4 месяца, до первого серьезного столкновения с японцами, они сыграли очень важную роль, не позволив армии вторжения закрепиться на захваченной территории и обеспечить себе тылы.

    Тёрнбулл дает любопытное, не встречавшееся ранее, описание битвы под Пхеньяном и его захвата армиями Кониси и Куроды, но не упоминает о попытке контратаки, предпринятой войсками трех южных провинций Кореи, а о незаурядном генерале Ким Доннёне говорит только как об "одном корейском полководце", который изрядно потрепал армию Укита Хидэиэ, но был обвинен завистливыми соперниками в предательстве и казнен раньше, чем успел доказать свою невиновность (с.309). Впрочем, говоря о корейских военачальниках, он называет по именам только Вон Гюна и Ли Сунсина, о которых пишет Андервуд, а приводя многочисленные примеры японской воинской доблести, к сожалению, не упоминает о героизме защитников крепостей Чинджу и Хэнджу или мужестве воинов Ыйбён. О неудаче Куроды Нагамасы под крепостью Юнан и катастрофе, которая постигла армию Мори Тэрумото под крепостью Чинджу, Тёрнбулл упоминает одной строкой, а о том, что японская армия не смогла взять находящуюся в непосредственной близости от Сеула горную крепость Хэнджу, не упоминает вовсе.

    Несколько странно в его интерпретации выглядит сражение 5 июня 1592 г., в котором объединенная армия Като и Кониси нанесла поражение основным силам корейской армии, руководимой генералами Ли Илем и Син Ипом. Тёрнбулл не понимает, почему корейская армия не блокировала горный проход Чорён, а решила дать битву в котловине, ограниченной двумя горными проходами. Битву он описывает, как начавшуюся с мушкетного огня, за которым последовала рукопашная схватка. Между тем, генерал Ли Иль, принявший решение давать битву на равнине, был человеком малокомпетентным, привыкшим воспринимать японцев как массу дезорганизованной пехоты, над которой вооруженная цепами корейская кавалерия должна была одержать победу. Именно желанием использовать преимуществ кавалерии на открытой местности и продиктована его стратегия, не рассчитанная на японскую конницу и японских стрелков из мушкетов.

    Из работы Тёрнбулла складывается несколько неверное впечатление о характере японского блицкрига. Отмечая продвижение японцев темпами, высокими даже для современной войны (20-25 миль в сутки), он выпускает из виду то, что с самого начала в тылу у японцев оказался значительный плацдарм - провинция Чолла, ворота в которую – крепость Чинджу – были с трудом взяты японцами только в конце первого этапа войны. Говоря о взятии этой крепости несколько позже (с.329), Тёрнбулл обращает большее внимание на применение Като Киёмасой так называемых "вагонов-черепах", представляющих собой аналог "виней", под прикрытием которых солдаты смогли сделать брешь в стене и взять крепость штурмом, но при этом не упоминает, что корейцам все-таки удавалось поджигать эти покрытые кожей фургоны при помощи пропитанных жиром смоляных факелов.

    С другой стороны, Тёрнбулл уделяет внимание нескольким битвам, в которых японцы наносили поражения не корейским, а китайским войскам. Данные об этих битвах обычно отсутствуют в корейской "патриотической историографии", стремящейся принизить роль китайской армии в Имджинской войне.

    Что же касается морских сражений войны, то Тёрнбулл несколько преувеличивает сложность переброски войск через море, не замечая, что от Японии до Цусимы расстояние больше, чем от Цусимы до Кореи, и что в хорошую и ясную погоду корейский берег оттуда даже различим. Придерживаясь мнения Андервуда, Тёрнбулл считает, что если бы во время высадки армия вторжения натолкнулась на корейский флот, судьба войны, возможно, была бы решена сразу и бесповоротно.

    Тёрнбулл прав относительно того, что в Японии военный корабль рассматривался только как платформа для самураев, и ставка делалась на абордаж. Между тем, корейцы придерживались китайской тактики морского боя, делающей акцент на уничтожении противника на расстоянии с помощью артиллерии и стрелкового оружия. Тактика морских сражений Ли Сунсина очень хорошо демонстрирует этот факт.

    Хотя Тёрнбулл специально не подчеркивает этот факт, он приводит данные о численном составе кораблей с обеих сторон, из чего становится ясно, что в большинстве морских сражений на стороне корейского флота, кроме тактического и технического преимуществ, было и численное. Собрав под свое крыло остатки прочих эскадр (Вон Гюна, Ли Окки и других), Ли Сунсин двигался вдоль береговой линии и методично топил всё японское на своем пути. Тёрнбулл описывает несколько его морских сражений, упоминая, в частности, о том, что в сражении у Сучхона адмирал Вакидзака Ясухару сумел взять на абордаж один из кобуксонов (с.317), после чего рассерженный Ли Сунсин уничтожил вражеский флот артиллерийским огнем и "огненными стрелами". Согласно корейским источникам, Ли Сун Син не потерял ни одного корабля.

    Несколько отличается и трактовка сражения при Танханпхо, где 13 июля 1592 г. Ли Сунсин разбил флот адмирала Курусимы Митиюки. Согласно Тёрнбуллу, японский адмирал получил более десяти стрел и, будучи смертельно раненым, совершил сэппуку, став единственным погибшим в ходе кампании адмиралом. Согласно же докладу Ли Сунсина двору и его дневниковым записям, японский адмирал был застрелен из лука лично Ли Сунсином при попытке прорваться к корейскому флагману для ближнего боя.

    Интересна и трактовка Тёрнбуллом сражения при острове Хансандо, где, по его мнению, был уничтожен не просто основной японский флот, а второй эшелон армии вторжения, которая должна была двигаться через Корею уже на Китай. Хотя он абсолютно точен в том, что после этого сражения от планов завоевания Китая японцам пришлось отказаться, но весь второй эшелон японской армии к этому времени уже находился в Корее.

    Тёрнбулл хорошо описывает оборону Пхеньяна и отступление войск Кониси Юкинаги в феврале 1593 г., а также действия Като Киёмасы и Кобаякавы Такакагэ, приведшие к победе над китайской армией под Пёкчэгваном 25 февраля 1593 г. При описании последнего сражения, которому российские и корейские историки обычно не уделяют особого внимания, он отмечает, что в победе сыграли свою роль и преимущества самураев как бойцов, и грамотная тактика, когда китайскую кавалерию заманили на грязевой склон, где ряды ее расстроились, лошади увязли в грязи, а всадники стали легкой добычей японцев. Правда, и здесь Тёрнбулл почему-то говорит о преимуществах катаны как более длинного оружия, и поет славу крестообразным наконечникам японских копий, которыми самураи сталкивали противников с седел. Китайские копья, особенно оружие всадников, также имели достаточное число дополнительных элементов, позволяющих сталкивать противников с седла. Дело скорее в том, что китайская кавалерия значительно уступала японской. Не имеющие развитой традиции коневодства, китайцы никогда не имели хорошей конницы. Так, если китайский кавалерист не падал с коня при галопе, это уже считалось его достоинством.

    Несколько иначе, чем принято в нашей отечественной историографии, Тёрнбулл повествует и о японо-китайских переговорах. Главным уполномоченным он называет Кониси Юкинагу и абсолютно не говорит о том, как каждая из переговаривающихся сторон старательно дезинформировала свое начальство, считая, что, затягивая время, даёт возможность своей армии подготовиться и обмануть противника.

    В описании разгрома японцами корейского флота у острова Коджедо Тёрнбулл тоже не учитывает ряд моментов. Во-первых, он не упоминает о шторме, в который попал корейский флот перед битвой; во-вторых, Вон Гюн, хотя и был завистником и пьяницей, тем не менее, не был бездарем и пытался добиться единых действий армии и флота, но ему было отказано вышестоящим начальством под тем предлогом, что армия должна была дожидаться китайцев, в результате чего корейский флот был вынужден действовать самостоятельно и был разбит. Тёрнбулл следует стандартному образу этого полководца, рисуя Вон Гюна как пьяницу и бездаря, который из-за своей некомпетентности отменил все нововведения своего предшественника Ли Сунсина. Вон Гюн был значительно старше Ли Сунсина, принадлежал к полководцам старой школы и из-за логики фракционной борьбы просто не мог не отменить действия человека, принадлежащего к другой группировке.

    Второй период войны Тёрнбулл описывает как главным образов борьбу японцев с китайцами в укрепленных фортах, особенно выделяя взятие Като Киёмасой города Намвон или оборону японцами крепости Ульсан, когда 5000 японцев в условиях голода, холода и жажды противостояли 80-тысячной китайской армии. Он упоминает о битве при Сочхоне 30 октября 1598 г., в которой японцы разбили китайские войска (собственно, пресловутая "могила ушей" в Киото составлена из трофеев, добытых в этом сражении) (с.336), но не упоминает ни о поражении японцев в сухопутном сражении под Чиксаном, ни о выдающейся победе корейского флота в Мённянском проливе, где 12 кораблей Ли Сунсина наголову разгромили значительно превосходящий их численностью и мощью японский флот.

    Чуть-чуть по-другому описывает Тёрнбулл и сражение при Норянджине. Наша историография рисует его как отчаянную попытку последних японских войск прорвать корейскую блокаду. Тёрнбулл же описывает это как битву корейского флота с прикрывавшей отход армии Кониси флотской группой Симадзу, которая не только смогла обеспечить проход японских войск, но и выйти из битвы с 50-ю своими кораблями.

    Тёрнбулл не уделяет значительного внимания роли китайской армии, хотя и отмечает, что китайская помощь Корее, во-первых, истощила силы самого Китая и сделала его впоследствии легкой добычей манчжуров, а во-вторых, усилила зависимость Кореи от Китая. Он даже упоминает о том, что после Имджинской войны в Корее остался китайский гарнизон, состоящий из более чем 30 000 воинов. С другой стороны, описываемые им победы японцев над китайскими войсками в этой войне обычно малоизвестны российскому читателю, так как масштабы китайской помощи Корее в этой войне как наша, так и корейская, историография старалась замалчивать. Между тем, на втором этапе войны китайский контингент в Корее насчитывал 140 тысяч человек, и достаточно часто они принимали решения первыми.

    Интересно, что, анализируя итоги войны, Тёрнбулл считает, что вторжение китайцев было для Кореи таким же бедствием, что и высадка японцев. По его мнению, если бы "китайцы не явились, чтобы разделить с корейской армией ее и без того скудные запасы, Корея могла бы превратиться в один огромный военный лагерь. Тогда освобождение Северной Кореи стало бы лишь вопросом времени" (с. 337). Эта точка зрения достаточно любопытна. Представляется, что Корея, безусловно, могла бы освободиться своими собственными силами, но это могло занять больше времени и обойтись еще большей кровью. Кроме того, появление китайских войск было закономерным ответом как на вассальные отношения корейского вана с Китаем, так и на неприкрытые заявления Хидэёси, что Корея – лишь ступень к завоеванию всего остального мира. Здесь отчасти понятно, что, говоря о втором этапе Имджинской войны, которую европейские историки часто воспринимают как японско-китайскую войну на корейской территории, он бессознательно сравнивает ее с Корейской войной 1950-1953 гг., которая тоже быстро переросла из межкорейского конфликта в противостояние войск двух тогдашних мировых систем.

    Причины победы японской армии Тёрнбулл объясняет не столько наличием у нее огнестрельного оружия, сколько высокой боевой подготовкой воина-самурая (в отличие от, допустим, южнокорейских исследователей, которые уделяют преувеличенное внимание мушкетам). Он не выделяет каких-либо конкретных причин провала японского вторжения в Корею, как бы не акцентирует на них внимание, поскольку для него важно продемонстрировать самурайскую доблесть. Однако, можно заметить, что среди факторов, повлиявших на исход кампании (кроме действий корейского флота под командованием Ли Сунсина), он отмечает неготовность японской армии к ведению малой, антипартизанской войны на сложном рельефе местности (именно это, а не сам по себе факт массовой патриотической борьбы, на чем акцентируют внимание корейцы), суровую корейскую зиму, провал системы снабжения войск и некоторую неорганизованность, вызванную соперничеством между японскими командирами.

    Тёрнбулл уделяет слишком большое внимание взаимоотношениям между командирами. Это проявляется и тогда, когда он описывает бессилие корейского военного руководства, и когда он рассказывает о соперничестве между командирами японских отрядов (например, между Кониси Юкинагой и Като Киёмасой, которое постоянно подчеркивается). Между тем, по его же собственным словам, все сколько-нибудь значительные сражения были проведены этими полководцами совместно. Интересно и то, что, постоянно развивая тему соперничества Като и Кониси, Тёрнбулл не упоминает историю о двойном агенте Ёсиро, в результате интриги которого был смещен со своего поста и разжалован в рядовые адмирал Ли Сунсин.

    Жаль, что автор не рассматривает Имджинскую войну с точки зрения взаимодействия двух воинских традиций – японской и корейской. Первая на тот момент была лучшей в Азии, если не во всем мире, по уровню индивидуальной подготовки воина-самурая. Это была хорошо организованная и обученная армия, оснащенная огнестрельным оружием и руководимая полководцами высокой личной храбрости и тактического мастерства. Однако, потерпев ряд сокрушительных поражений на первом этапе войны, корейская воинская традиция сумела выработать эффективные контрмеры против нее, в результате чего оказалось значительно сложнее применять сильные стороны японской системы организации и ведения боевых действий. Рельеф местности и тактика корейской армии способствовали ведению малой войны, к которой японцы оказались не готовы, и хотя большинство крупных полевых сражений было выиграно японцами, общего хода войны это не изменило. Корейская стратегия активной обороны в городах продемонстрировала свое преимущество перед осадной техникой японцев, которые достаточно поздно включили в свои военные действия серьезную осаду укрепленных каменных замков с применением не только штурма или блокады. Это видно хотя бы по тому, что создание виней или сооружение насыпи, которые Тёрнбулл описывает как смелые изобретения японских полководцев, являются достаточно классическими примерами осадной техники как Европы, так и средневекового Китая. Для корейцев, переживших в свое время монгольское нашествие, такая техника отнюдь не была новинкой. Зато корейцы хорошо использовали такие слабые места японской системы, как флот и более слабую оснащенность артиллерией, в то время как наличие у японцев мушкетов не сыграло решающей роли. В отличие от японского, корейский способ ведения боя – ведение его на дистанции, что в условиях осады крепостей и морского боя оказывалось значительно более выгодным, чем стремление японцев сблизиться для рукопашной.

    Интересно то, что корейская воинская традиция функционировала как бы независимо от воли командиров. Хотя корейский "генеральный штаб" не разрабатывал специальный план, рассчитанный на заманивание японцев на свою территорию с последующим подрезанием врагу коммуникаций с помощью Ыйбён и флота, с одновременным привлечением внешней помощи, весь ход войны сложился так, что корейская воинская традиция как бы сама определила наилучший вариант противостояния японской. Корейская воинская традиция оказалась гораздо более гибкой, и в промежутке между двумя периодами войны успела осуществить больший комплекс инноваций, чем японская (хотя японцы тоже, допустим, пытались оснастить все свои суда пушками). Вследствие этого она оказалась значительно лучше подготовлена к противостоянию японской традиции на втором этапе войны, в ходе которого японцы добились значительно меньших успехов.

    Несколько более понятными становятся как выводы, так и ошибки Тёрнбулла после анализа источников, на которые он опирался. Кроме собственно японских источников, написанных с точки зрения (с позиции) армии вторжения и воспевающих ее героизм, Тёрнбулл использовал только три-четыре источника, в той или иной мере непосредственно характеризующих корейскую воинскую традицию. Это работы: Aston W. G. Hideyoshi’s invasion of Korea . Transcriptions of. the Asiatic Society of Japan. 9. 1878-1888.; Boots J. L. Korean Weapons and Armour. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934.; Sadler A. L. The Naval campaign in the Korean War of Hideyoshi. Transcriptions of. the Asiatic Society of Japan.. 2nd Ser. 14. 1937.; Underwood. H.H Korean boats and Ships. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934. Пользовался он также "некоторыми ценными корейскими материалами", которыми его снабдил некий доктор Кембриджского Университета М. Тондж (вероятно, ошибка переводчика – скорее всего, Тон).

    Большая часть этих работ, в первую очередь труды Бутса и Андервуда, были использованы и мною при подготовке кандидатской диссертации. Должен заметить, что сведения о изогнутой форме корейского меча, сложившейся в Корее к ХII веку, или о том, что корейский композитный лук натягивается сложнее, чем дайкю, в работе Бутса присутствуют, и непонятно, почему эта информация не была принята к сведению Тёрнбуллом. Поэтому иногда создается впечатление о его предвзятом отношении к источникам.

    Заметим, что в предисловии к изданию 1996 г. Тёрнбулл говорит о том, что он исправил некоторые ошибки предыдущего издания, но все эти ошибки были "второстепенные, касающиеся в основном дат и некоторых терминов" (с.8). Следовательно, серьезной дополнительной работы по изучению корейской воинской традиции того времени Тёрнбулл при подготовке этого издания не предпринимал, и такие достаточно известные профессионалам англоязычные труды, как двухтомная "История Кореи" Х. Б. Хальберта (1905), где Имджинской войне уделено весьма значительное место, работа историка и журналиста Пак Юнхи "Admiral Yi Sun-Shin and his Turtleboat Armadа" (1978), или перевод на английский язык дневниковых записей Ли Сунсина и его докладных записок двору, опубликованный еще в 1981 г. Ха Тэхуном , остались вне поля его зрения. Возможно, если бы Тёрнбулл использовал и эти источники, его взгляд был бы более объективным.

    Подытоживая вышесказанное, можно сказать следующее. Выход у нас этой книги, базирующейся преимущественно на японских источниках, достаточно интересен тем, что она знакомит российского читателя с точкой зрения на эту войну, принятой в Японии и на Западе, приводя значительное количество неизвестных широкой аудитории фактов и материалов. С одной стороны, это интересно для общего развития, так как советская историография, равно как и историография как Севера, так и Юга Кореи, воспринимают эту войну только как борьбу корейского народа против японской агрессии. С другой стороны, автор недостаточно владеет информацией о том, что представляли собой корейское общество и корейская армия конца XVI века, поэтому его работа оказывается как бы однобокой, и в качестве историографического материала изучать ее надо скорее как дополнительную литературу после ознакомления с работами, отражающими классическую точку зрения.

    Таким образом, работа Тёрнбулла, при всех ее достоинствах, к сожалению, отражает традиционное понимание Кореи как маленького, забитого (забытого) государства между двумя сверхдержавами. Так писали о Корее в Европе в начале века, когда эта страна была абсолютно не известна на Западе и не исследована, и очень жаль, что рудименты подобного подхода проявляются и по сей день. Ведь именно подобный подход, построенный на незнании корейских реалий, сохранился и после Второй мировой войны, став причиной раздела страны и последующих бед, обрушившихся на полуостров.

    Использованная литература

1. Asmolov , Konstantin V.. Korean Military Tradition: Historical Evolution and reasons for Decline. - Major Issues in History of Korean Culture. Proceedings of the 3d International Conference in Korean Studies (Moscow, December 17-20, 1996). Pp. 124-128. М., 1997.
2. Boots J. L. Korean Weapons and Armour. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934
3. Collection of the Korea Army Museum. Korea Military Academy, Seoul, 1996 Hulbert’, Homer B. The History of Korea 2 vols. NY, 1962
4. Imjin Chanch’o. Admiral Yi Sun-sin’s memorials to Court. Translated by Ha Tae-hung. Yonsei University Press, Seoul, Korea, 1981
5. Nanjung Ilgi. War diary of Admiral Yi Sun-sin. Translated by Ha Tae-hung. Yonsei Uni-versity Press, Seoul, Korea, 1977
6. Park Yune-hee. Admiral Yi Sun-Shin and his Turtleboat Armadа. Seoul, 1978 7. Underwood. H.H Korean boats and Ships. Transcriptions of the Korea Branch of the Royal Asiatic Society. 23.1934.